с его!
– А что с его-то?
Прасковья воззрилась не нее, как баран на новые ворота. Очи растворила, глядит, будто сова на светлый день.
– Не возьму в толк.
– Дунечка, да лицо ж его… во все ж стороны… ну… рассечки же тут и там…
– А… Я о том и думать забыла, за седьмицу свыклась, может, ранее.
Княгиня Мангупская погладила ее по плечу с нежностью и с завистью. Хорош, знать, Дмитрей Иваныч Хворостинин. Хоть и хворал, хоть и крови из него вон сколько вытекло.
– Панечка, милая, а бывает ли мед с черемухи?
– Чего ж нет?
– Не знаю такого. Не пробовала ни разочка.
– Дак мало его. Первоцветным медам откуда помногу взяться? Пчела черемуху любит, пчела к черемухе липнет, насытиться не может. А вот муха черемухова цвета бежит, больно запах его тяжек, мухе от него томление и маета. И комару тож.
– Вот и мне истомно… Должно, от черемухи.
Прасковья оглядела ее пристально.
– А ты, Дунечка, часом, не тяжела ль? А?
Дуняша обробела. В голове у нее закрутился счет денькам да всякие приметы. Грудь болела. И снилось… что снилось-то? Сливовый пирог снился. Не к тому. Митенька снился! Тож не к тому, хотя и хороший был сон.
– Панечка, милая… а ведь мне рыба снилась. Больша-ая… На воздусях плавала. Хотела я поймать ее руками, да она не далась.
– Верный знак! – воскликнула княгиня Мангупская и полезла к ней обниматься. – Вот оно как! Живо-два наладилось! Какая же ты ухватистая! Лоза плодовитая!
Вдруг Дуняша увидела: со стороны задворков идет к ним человек. Вор? Головник? Не с белого хода пришел, тын где-то перелез, стало быть, таится.
– Паня, смотри! Чужой кто-то.
Прасковья разом отскочила.
– Ахти! Что за страсть босорылая?
И тут Дуняша его признала. В кафтанишке ляцком, длинный, усатый, подбородок выбрит до синевы… ну точно, он. Святой Никола, спаси и помоги!
– Старый женишок мой. Немчин Андрейка.
– Дворню бы позвать…
Но никого позвать Прасковья не успела. Басурман стремительно приблизился и заговорил:
– Знаю свою непочтительность. Не обессудись, благородная Evdokija… – Видно было, что имя ее дается незваному гостю с трудом. – Я понимаю твое горе. Имею добрых друзей при великом государе. Я попрошу их, они попросят государя, и отца твоего выпустят. Только уйди от Khvorost’an, будь мне жена.
Имя Дуняшиного супруга немчин не осилил.
– Нет, – ответила она, не раздумывая.
– Отчего же? Ты хорошая дочь, должна иметь заботу об отце.
Дуняша молчала. За нее ответила Прасковья:
– Лютор прескверный! Зачем пришел сюда без чести и совести?! Да был бы тут Щербина, собак бы на тебя спустил. Ему и в узилище-то бесчестье, чтобы корчмарь безродный в чем-нито дочери его помогал!
Немчин сделал вид, что не слышит Прасковью.
– Если захочешь, благородная Evdokija, могу и брату твоему помочь. Как это? Zamolvliju slovechka. Его простят: мне благоволят такие высокие господа, что…
– Нет, – вновь сказала Дуняша.
– Но почему ты…
– Волк лютый! Змий, еретик! – прервала его Прасковья. – Блудоумец! Восколебался, яко пьяный! Что ты врешь?! Нет ему дороги назад!
Немчин глянул на нее с таковою злобой, что Прасковья враз онемела.
Тут Дуняша заметила: от дома к ним кто-то приближается. Но врагу ее сего не видно. Слава Богу!
– Станешь моей женой, так будешь жить богаче всех на Москве! – не унимался немчин. – Возьми, вот тебе мой подарок. Никто, кроме меня, тако тебя не одарит.
Он протянул ей золотое зарукавье с земчугом и адамантами. Улыбнулся. Даже поклонился слегка.
Дуняша с яростью выбила вещицу из протянутой руки. В самые глаза обидчику она крикнула:
– Нет!
Немчин в гневе схватил ее за рукав, потащил к себе.
– Да я тебя сам…
Неожиданно к Прасковье вернулся дар речи. С покоем и приязнью сказала она, глядя немчину за спину:
– Давай, Мишенька.
Басурману врезали от души. Молчком грянулся он наземь. Лежмя лежит, не чирикнет.
Сей же час Дуняша со слезами убежала в дом.
Князь Мангупский отбросил батожок, коим уязвил он Штадена, зайдя ему за спину.
– Со тварью с этой лицом к лицу нельзя, изветами в гроб вгонит.
– Убил! – всполошилась Прасковья. – Убил ирода! Что с тобой теперь будет? О-ой…
– Да откуда убил! – рявкнул князь на жену. – Я свой удар знаю! Полежит-полежит да встанет, чай, не бумажный… Не об нём сказ. Я на чужой двор за тобой зашел, а не за немчишкой. Приспела пора отодрать тебя как сидорову козу! Тараруйка! Куда шастать повадилась? Тишенковы у государя не в чести. А ты что? Переймешь у них беду к себе в дом! На чью башку ненастья захотела? На мою? На свою? Али детишкам в подарок? Вот я тебя!
Он замахнулся на супругу, но бить не стал: дело семейное, не у чужих же в усадьбишке жену соромить.
– Дак она… подруга мне ить… – залепетала Прасковья.
– Хыть сто раз подруга, а рассуждение иметь надо! Да что с тебя, бабы, взять? Дура – она и есть дура.
Прасковья, телесатая, большая, вся мягкая и круглая, словно квашней от шеи до пят набитая, щеками румяная, очами хитрая, обняла супруга, чернявого, будто головешка, да и забормотала ему на ушко:
– Учи меня, беспутную! Всё, как ты скажешь, содею! Богатырь мой! Как ты… ему! Удалец мой! Учи, учи!
Голову ему на грудь склонила. А потом – р-раз и сделала мужу подножку. Словчила! Навалилась на него всей тяжестью, под собой удержать норовит.
Князь Мангупский от таковой дерзости нимало не растерялся. Ухватил жену крепким хватом и живо обратал: перевернул, положил на обе лопатки. Прасковья смотрела на него с ужасом: прибьет? не прибьет?
– Рехнулась, баба?
Она кивнула. По голосу мужнину слышно: не прибьет, соскучился по ней.
– Побороться захотела, Парашка?
Она опять кивнула.
– Не у чужих же, корова-то безмысленная! Домой пошли.
И они пошли.
– Чего Мишенькой меня назвала, когда Федор я? Спозналась с кем? Гляди у меня!
– Один ты у меня, Феденька, один! Один, мой свет! А Мишенькой назвала от немчина: видеть-то он тебя не видел, так пускай теперь поищет того Мишеньку, авось найдет кого…
Князь, довольный, потрепал жену по щеке.
Штадену повезло: он очнулся до того, как пришли слуги, чтобы вышвырнуть его из усадьбы.
Не сразу поднялся: голова трещит, сил нет. Какой же мерзавец ударил его? Сзади! Почему не вышел лицом к лицу? Хворостинин не мог, он с полками… Мишенька? Дайте срок, отыщем сего Мишеньку, отыщем злодея! Насидится еще в тюрьме…
Тут он услышал гавканье и визг в пяти шагах от себя. Со стоном поднялся на четвереньки. Глядь, а рядышком вертится собачья свадьба. Псы кружат вокруг суки, взрыкивают да взлаивают с очумелыми мордами.
Поискал в траве драгоценное зарукавье – не пропадать же хорошей вещи! Ну? Не видно нигде. И медлить нельзя: еще чуть-чуть, и господские холопы угостят его дубьём.
Да где ж ты…
Тут он почувствовал, как что-то живое и горячее прикоснулось к его ноге. Оглянулся. О! Шелудивый кобель обдул ему колено и смотрел теперь настороженно, погонится ли за ним человек.
Штаден дрыгнул ногой, но кобель, визгливо тявкнув, увернулся от пинка. Отбежал. Потом на миг повернулся да глянул на человека с презрением. Возьми меня, мол. Давай! Возьми. А? Кинешься? Пришибешь? Хренушки! Куда тебе, слабак.
Надо бежать отсюда.
Глава 13. Гибель Москвы
Государь, царь и великий князь московский Иван Васильевич сидел в Серпухове, ожидая донесений. Охранял его лучший полк опричный, а в том полку весь государев двор – три тысячи избранных слуг на добрых конях, в сияющих доспехах. Всё вокруг царя дышало необоримой мощью.
Но… скверный выдался месяца маия 21-й день.
Седмицу назад Иван Васильевич вышел с опричными полками из Слободы. Земские же воеводы давно покинули столицу. К Оке, на главный рубеж обороны, царь выдвинул пять полков земских и два опричных.
Сторóжи дальние, во глубине степей рыскающие, извещали: «Пошел царь крымский на государевы украйны!» До поры до времени от станичников приходили донесения: стоит Девлет-Гирей там-то, пошел Девлет-Гирей туда-то. Яснее ясного!
И вдруг доклад: потеряли Девлетку! Князь Бельский, первый воевода Большого полка и всей воинской силе земщины старший начальник, грамотку шлет: «Передо мною татар нет на день пути!» Князь Мстиславский такожде пишет: где его полк Правой руки поставлен, от басурман и следа нет.
Где Девлетка? На Муравском шляхе ждали его. «Должен бы у Коломны к Оке выйти!» – уверяли одни советники. «Иль против Серпухова», – говорили другие. А выходило едино: что у Коломны, что против Серпухова – места защищенные, сильными полками закрытые.
Да не послушался крымский царь гласа русских вельмож и сокрылся неведомо где!
Ну да земских воевод, ленивцев, мхом поросших, опричные всяко резвее. Особного гонца отправил Иван Васильевич ко князю Темкину-Ростовскому, из опричных воевод. Чаял, хоть этот не подведет.
Ан нет. Не тако вышло.
Князь Темкин-Ростовский вообще невесть о чем вздумал сочинить бумагу: «Когда, – у царя своего вспрашивает, – ко двум полкам опричнинского разряда князь Черкасский явится? Он ведь над полевым опричным войском поставлен за старшего…» А о деле – ничего! Ни строчки!
Сущеглуп князь Темкин!
Ему ли о Черкасском рассуждать? Ему ли государя своего лишними вопрошаниями тревожить?
Князь Черкасский! Ядовитая злосмертная ехидна – вот кто таков князь Черкасский! От диких мест к порогу Третьего Рима взят с сестрою своей Марией, крещен, возвышен, вотчинами одарен, хоромами в средине Москвы пожалован… Излиху веры ему дано, излиху почестей! Сколь волка ни корми, а он всё в лес смотрит. Сестра Черкасского, а Ивана Васильевича вторая жена, скверно умерла. Да то дело семейное, и никому не след между мужем и женою встревать! Сказано же: неплодную смоковницу посекают… А сей зол сын гневом наполнился, ликом красен при государе своем делался, пыхтел и сопел злояростно, яко дикий зверь… Всё ему прощалось! Но когда донесли из Крыма московские доброхоты: идут-де с Девлеткою родичи и племенники Черкасского – тут какая уж пощада ему? Дали верному человеку десяток стрельцов стремянных, опричных, тот человек дело свое сделал с тихостию и накрепко.