Спору нет, заслужен Хворостинин. Когда Полоцк брали, храбрствовал. У Зарайска, говорят, татар гораздо наказал за их буйное неистовство. Спору нет, не марал кровью рук, яко калоименный Малюта какой-нибудь. Но уж больно резов. На боях скор, летуч, с татарами по-татарски дела делает, всё опередить их норовит, всё ищет угадать чужое намерение, свой чертеж в степных обманных игрищах поверх татарского начертать. А ну как навяжут татары вместо изощренных игр прямой и страшный бой насмерть? Выстоит ли? Бог весть. И к опричнине успел вовремя пристать. Окольнический чин не в старые годы оттяпал. Не наушничал ле? Молодой молодчик! Когда он, Воротынский, при казанском взятии над полком воеводствовал, сей резвец еще в птенцах безусых обретался, еще и сотни бойцов ему не доверяли! Правда, эвон когда это было…
Так помощник или все же приглядщик? Расторопный помощник, видит Бог, нужен ему сейчас позарез. Но какая Хворостинину вера? И хорош вроде бы, но во всем довериться ему… Ох и увы. Время ныне шаткое, без береженья нельзя, бес бы его побрал, сие береженье! Не по породе ему, Воротынскому, самого себя от громкого слова, от прямого поступка стеречь!
Прежде-то лучше было сильному человеку, повольнее. Едва начал Ванечка-сирота буйничать, во младые еще лета, так Господь, усмиряя лютость его, посетил великий град Москву презельным огнем. Ох, разор выдался, ох, беда! В ту пору выискался мудрый муж от духовного чина, Сильвестр именем. Сей Сильвестр претил царю юному от Бога Священными писаньями и сурово заклинал его Божьим именем… еще к тому и чудеса, и якобы явление от Бога поведал ему великое и страшное – не уведать ныне, аще истинные то чудеса, або так… ужасновение пущающе, буйства царева ради и неистового нрава его для… Выправляться стал Иван Васильевич. А потом… Где ныне тот Сильвестр? В дальней обители в опале упокоился. Передолили злые наушники, гневом царь истек на сильных людей во державе, поистреблял, поизрубил столпы царства, иной раз от целого рода семени единого на развод не оставливал. Была сила, да ныне одна гордость от нее осталась. И был бы Руси прок от нашего унижения! Забрал бы царь жизни, но честь бы оставил, так хотя бы лжою всё кругом не поизоржавело, корысть бы стен московских не изгрызла! Ныне же все против всех на Москве. Злоба повсюду! Нет единения в людях, нет веры друг другу, будто бы не один мы народ, а множество народов враждующих.
А кому верит он сам, князь Воротынский, большой государев воевода? Кто ныне любой приказ его не истолкует превратным образом, кто не донесет на него изветно царю?
Кому замыслы свои доверить? На кого положиться?
Токмо холопу. До чего дошло!
Михайло Иванович долго молился, прося милости у Бога, заступничества у Пречистой и помощи у архангела Михаила, предводителя воинств небесных. Затем велел позвать к нему в шатер этого… Гневаша-как-его-там… Здоровилу, бойца изрядного. Сей холоп – верный, цены ему нет.
А когда тот явился, князь долго наставлял его:
– На тебя особная надежда. Ведаю я, что ты медведь матерой, на службе у князя Лыкова и в станичных делах побывал, и в сторóжах степных стаивал. Ныне посылаю тебя – смотреть накрепко, где вломятся на Русь крымского царя люди, да мне доложить с поспешением. Оно, конечно, и наместники с воеводами городовыми доложат, но ты до меня доскакать должен всех перьвее: вестник воеводин еще токмо ногу в стремя ставит, а ты уж на полпути ко мне… Не подведи. Лютый зверь у ворот наших, нельзя сплоховать: и землю погубим, и себя погубим. Будешь стражем моим доверенным у врат Руси. Веры тебе даю много, смотри!
– Я не подведу, господин мой князь.
Глава 19. Веселие Руси
– Как это было, Михайло Иванович?
Воротынский отёр пот со лба. Дал же Бог такового попутчика! Совести не имеет, о чести знать не знает, по-русски лопотать горазд, а лишнего ему скажешь, ино где еще твое слово и как повернуто будет! Лукавый немчин, безродных писарчуков друг, родов древних губитель. Рожна бы ему горячего, плети бы ему, козлу вонькому, а нельзя, нельзя – опричной служилец, у государя на виду…
– Да всё на такой же жаре, как и ныне, – вяло откликнулся Воротынский. – Что ни побоище с татарвой, то смертный зной, никак не иначе…
Штаден не отставал.
– А всё же… Великий град… Богатства, говорят, взяли несчитанно…
Князь вспомнил, как мертвецы лежали в три слоя и коню негде было копыто поставить на улицах поверженной Казани.
– Страшно было, лихо и… весело.
– Ве… село? – поперхнулся немец.
– Да! Двадцать годков прошло. Я моложе был. Сильнее. Море по колено, горы по плечу. Казалось, дубы сворачивать мог! Хотелось большой сечи. Получил и насытился.
– Расскажи, будь милостив! Великий град Казань…
В очах Штадена встали дворцы полуденных стран, да золото, да паволоки, да резвые кони, каких привозят с туретчины. И золото. И опять золото. Стены все в золоте. И дома – тоже золотом крыты. А мостовые, надо думать, из чистого серебра. И всё сверкает. И женщины сами выходят к завоевателю, чтобы ласково предложить свое тело.
Вот же сучок!
– Ладно, немчин. Не жалко. Внимай.
Отчего бы не поведать?
Штаден обиду было в очах нарисовал:
– Я пес государев, априсного войска трехсотенный голова…
– Опричного войска? Подыхает твоя кромешнина! Ты немчин и люторовой ереси злой сын. Сиди тихо, гласа твоего мне ныне не надобно. Слушай безмолвно.
О, како чело нахмурил! Аж бровьми союзен сделался. Великий государственный муж, ему и честь великая следует, а как же! Ну, теперь жди от него облыжный наговор. Чай, не стерпит, напишет грамотку.
Род у князей Воротынских не тот, чтобы псов бояться, хотя бы и с царской псарни!
Смотри-ка, не уходит. Казани толико возжелал? На-ко, вкуси Казани своей.
Как же весело было драться с басурманами за их стольный град! Ах, много ль лучше того в недавние лета бывало? Двадцать лет минуло, куда подевалась вся сила тогдашняя…
Сотня и еще полсотни пушек ревели днем и ночью. Пушкари засыпа́ли прямо близ огнедышащих жерл. Р-р-р-а! – гневно ревели орудия, а люди уж привыкли, и от особенного грома лишь по ночам во сне переворачивались с боку на бок.
Там стена казанская осела, а там и вовсе обозначилась в ней дыра. Но татары, язык храбрый и упорный, не сдавались. Навалили земли, набросали каменьев, нет стены – так на тебе насыпь за нею. Иди, возьми, голубчик!
Войско русское не могло стоять под Казанью вечно. Пришло время брать город приступом. Но воеводы объяснили царю: успеем ли чего, Бог весть. Зело крепок орех… Сам же он, князь Воротынский, второй воевода Большого полка, а с тех пор как изранили несчастного князя Мстиславского, на деле первый воевода, говорил: «Напрасно положим рать…» Многие ратники погибнут, не успев даже добежать до стен. Остальным тяжело придется в сече.
И тогда Иван Васильевич, молодой еще, двадцатидвухлетний, чистый, милосердый человек, первый раз решил все по-своему, как истинный единодержец. Он призвал розмыслов-фрягов, а заодно с ними ученого русского дьяка Ивана Выродкова, большого умельца градоемных дел.
– Людей бы поберечь, – молвил царь. – А от града не отступимся.
Собрались у царя в шатре бояре, воеводы, и сказали им розмыслы: Казань взять можно. Вот только подойти к делу надо инако. Одной пальбы по стенам из пушек для победы недостаточно. Пушкам бы бить по казанцам… сверху. И не токмо пушкам, но и тюфякам, и пищалям-гаковницам. А пороху бы работать не токмо в пушечных стволах. Найдется для него и другое применение.
До чего умны фряги! Немчин на бою фряга крепче, но фряг немчина умом обширнее. А наш дьяк Выродков обоего хитрее и ученее, даром что отечеством слаб и родом не вышел.
На другой день принялись русские бойцы строить большие башни-туры из бревен, ставить на них пушки, а под них – колеса великие. На самую большую башню, в семь иль восемь ростов человечьих, установили 10 пушек и 50 гаковниц.
В тот раз самая тяжелая и опасная воинская работа досталась именно ему, князю Михайле Ивановичу. Попытались было крепкие мужики из посошной рати башенку сию выродковскую с места сдвинуть, да силенок не хватило. Видно, мало каши ели. Тогда конные дворянские холопы – бойцы, не простое мужичье! – спешились и в туру осадную впряглись. Пошла, пошла милая!
Делалось сие под жестоким огнем. Успенский пост был на исходе, лето на осень ломалось, и жара стояла такая, что иные служильцы государевы помирали от нее.
У четырех ворот казанских башни поехали к стенам города. Перед ними шли служилые казаки, боевые холопы, а с ними – стрельцы, беспрестанно палившие по татарам из пищалей. За громоздкими деревянными турами двинулись дворяне да дети боярские, одоспешенные и крепко оружные. Воротынский повел их сам. У него за спиной гулко бил государев тяжелой наряд – могучие медные стволы, стрелявшие ядрами по шести пудов и по двенадцати, и по двадцати. Земля под ногами дрогала от их рыка.
Татары густо огрызались из пушек и пищалей.
Сам Воротынский забрался на верхнюю боевую площадку башни и смотрел там, как пушкари осыпали казанцев железным дробом из мелких пушечек-тюфяков да как выцеливали татар стрельцы.
Падал свинцовый дождь на вражьи головы. Воротынский видел: осадные башни стали неожиданностью для татар. Осажденные гибли во множестве. Слабые духом разбегались. На месте оставались токмо самые смелые.
Не тот у татаровей норов, чтобы долго таковое терпеть. Сейчас повылезут…
И – точно! Растворились ворота, посыпались наружу казанцы, завели рубку с казаками да стрельцами. Яко несытый ад, пропастные челюсти свои раскинули, туры русские желая поглотить.
Много татар. Не сдержать их.
Воевода спустился вниз, призвал к себе сотников и велел им подтягивать людей для большого боя. Те подвели к башне дворянские сотни, лучших ратников московских. Михаил Иванович вынул саблю и степенно пошел в атаку впереди дворянского воинства. Не надобно суетиться. Надобно бить без гнева, с холодком. Пускай татары ярятся, им для рубки задор нужен…