И чуть было не пропустил удар узорный, удар сложный, умельцем дочиста выверенный и на руку поставленный. Тычок первый ложный, в чело направленный… тычок иной… ложный тож, но в поддых направленный… а потом рубящий удар в плечо… ушел от него Хворостинин… Ушел!
Но почуял вдруг боль в бедре. Оказывается, и на третьем шаге лгал ему ловкий враг, ибо за ним последовал еще и четвертый.
Ничего. Обидно, снедь рачья! Но – царапина.
Вот только бить любезного друга надо холодно, без страстей, без хмеля битвенного. Иначе опять проведет.
Они обменялись еще разок, еще и еще. Секлись наравне. Вкруг них пусто сделалось, никто под руку соваться не пожелал. Что русские, что ногайцы вникли, какие бойцы сошлись.
Тинь-тетень-тинь! – пели клинки птичками лесными. – Тень! Тинь-тетень-линнин-инь!
Ловчил противник Хворостинина, и тако к нему подбираясь, и инако, но достать его более не мог. И по-татарски зашел к нему, и по-фряжски, и по-немецки. Едва не подранил вдругорядь, однако к замкам Хворостинина никак не получалось у него подобрать ключик.
На очередном сходе князь увидел, в чем слаб его противник: легче у него оружье. Неловко ему принимать этакую тяжесть, непривычно… Защищается, ждет, пока десница у Хворостинина устанет, а она и не таковую оборону ломать приучена. На все хитрости лихого поединщика, на всю лихую легкость его, имелся у воеводы ответ: старинный русский бой, от тех времен отцом и дедом ему переданный, когда мечами секлись, не саблями, когда каменная рука в почтении у дружинной братии была.
Титинь-тень! Тень-линь!
Изловчившись, он сбил ерихонку с головы Кудеяра.
– Что, бритая башка, спрятался?! Стыдно своим-то харю паскудную казать?
– Убью! – заревел в ответ Кудеяр. – Упырь! Падаль!
Прочерк света лег меж ними на воздух. Весь гнев свой вложил в удар Тишенков.
Того и надобно, чтоб озлился. Хорош был его удар, да только всего вреда от него – седло чуть поцарапанное.
– Упырь… хе-хе… ну ты малец-мальцом, срамословить как следует и то не научен.
Желая вяще раздразнить Кудеяра, Дмитрий Иванович нарядил лицо в ризы презрительной усмешки. Мол, подь сюды, обмылок, ничего не умеешь, токмо ерепенишься попусту…
Тот потянулся, всей душой волчьей желая – достать, поразить, и неосторожно вляпался в неудобный отбой.
Хворостинин обрушил на него град быстрых ударов тяжелым своим, древним клинком. Бил, не переставая. Ни отвести, ни уйти поворотом иль каким замысловатым излазом Кудеяр не мог. И коня сдвинуть – тоже не мог. Тронешь, и спина сей же миг худо откроется… Только принимать на старую верную сабельку. А она для легкой, стремительной сечи хороша, но русский бой смертный иного оружья требует… Трудно удержать ею этакий груз.
Дрогнула рука Кудеярова. Чуть-чуть не так принял он следующий удар. И от нового пытаясь защититься, уже ведал, чего ждать ему.
Хряск!
Страшный клинок Хворостинина упал ему на десницу, у самой кисти, глубоко вошел в плоть, в кость.
Под копыта выпала сабелька. И тут же влепил ему Хворостинин кулаком, сжимающим рукоять, в скулу. Со стоном вылетел Кудеяр из седла, ударился спиной о землю, вскрикнул.
– Не пускать ко мне! – велел своим конникам Дмитрий Иванович, спрыгивая с коня.
И те загородили воеводу от беснующихся ногайцев.
Вдруг поверженный боец, широко раскрыв очи, попросил:
– Убей меня.
– Что?
– Убей же меня… Убей! – бормотал Кудеяр. – Сил нет терпеть таковое бесчестье, против своих идти… Потерялся я…
– Я живьем тебя взял. На Москву оттащу, чтобы там на Поганой луже вздернуть тебя, яко пса шелудивого, за твою звериную повадку! Иуда! Перед людьми, перед Русью!
Кудеяр взмолился:
– Ты же мне друг единственный! Помоги мне. Прости меня, прости, ради Господа Бога нашего, прости! И убей…
И он умоляюще воздел левую руку, неразрубленную.
Хворостинин заколебался. Да, изменник Кудеярка, и великий изменник, давно такового предателя земля Русская из недр своих не исторгала. Но ведь и друг-товарищ его, Хворостинина, и в том – не меньшая правда… Бес одержал Кудеяра, да ведь он, может, еще не пропащая душа…
Да Господь с ним! Русский же человек, свой же! Неужто милость ему последнюю не оказать? Неужто не простить ему злобу и бесчиние?
– Хорошо, помогу…
Дмитрий Иванович замахнулся, чтобы исполнить обещанное, но тут аркан, ловко пущенный издалека, лег на шуйцу Кудеяра. Ногайский всадник, будто молния, понесся вскачь, выдернув окровавленное тело из-под хворостининского клинка. Князь едва отвел руку – если б не сделал этого, то изувечил бы Кудеяру ступню, а калечить он не хотел. Убить изменника, великого бойца и друга – одно, искромсать же плоть его – другое. До сего душе опускаться непозволительно.
Утащили. Кончено.
Ногайцы, спасая спасителя своего, на краткое время обрели твердость. С гиком ударили в сабли, грудь в грудь. Секлись, подставляя себя, лишь бы заградить ускользающее от русской мести Кудеярово тело. Секлись честно, без страха и слабости. Разменивали одного ногайского ратника на одного русского…
Наконец, убедившись в избавлении Кудеяра, степные конники уступили московским бойцам поле. Преследуя их, русские срубили еще пару голов, иссекли еще с полдюжины спин, а потом Дмитрий Иванович остановил их.
Дальше – нельзя. Дальше море вражеское, потонет в нем русская крупинка…
Князь Михайле Лыкову показал он ятаган, взятый с бою. Два крупных лала украшали рукоять из резной кости.
– Чья? Теребердейкина?
Хворостинин подтвердил, устало опустив веки.
– Сам?
Хворостинин отрицательно покачал головой. Что тут выдумывать? Старика Прохора Зубчанина работа, ему добыча сия и достанется…
Тогда Лыков с сожалением сказал ему:
– Вот и у меня такая ж незадача… Истинно великого человека добыли, а не я. Но я хоть хиньджал его себе забрал.
И он повертел перед носом у Дмитрия Ивановича вещью необычной и многоценной. Кто на боях седы власы заработал, тому таковая вещица сама в руку просится. Лезвие стальное, о четырех гранях, тонкое, но прочное. И… жуткое – игла, каковой любую кольчугу просквозить можно, лишь бы ткнуть посильнее. Рукоять золотом отделана с измарагдами.
Хворостинин повел бровями, мол, что за птица сим смертоубоищем владела?
– Сам Дивей-мурза. Живьем взяли, даже не подраненного ничуть. Разве токмо оземь малость разбился, когда с коня падал. Скрутил его Ивашка-Темир Шибаев сын, суздалец, из рода Алалыкиных. Много чести ему весь воинский прибор Дивеев отдавать, вот и забрал я себе хиньджал.
И тут Хворостинин все-таки отверз уста:
– Кончар.
– А?
– Не хиньджал это, а кончар.
– Вот оно как…
Славно сей день закончился: самого Дивея взяли! Да ногайского мурзу положили. Знать, жалеет Владыка Небесный русскую рать, знать, милостив к ней…
Дмитрий Иванович приник к бойнице, проделанной в дубовом щите гуляйгороднем. Он с досадою вглядывался в даль, понимая, что не отыщет следов Кудеярки, товарища своего, злой собаки, дурака… Но все-таки смотрел в то место татарского стана, куда утащили его, смотрел без нужды и без смысла; сердце князя сжималось. Отчего так вышло: обещал – и не выполнил? Мог даровать почетную, добрую смерть на брани, но вместо нее даровал жизнь темную и кривую?
Глупо…
А потом успокоился. Обидно не доделать начатого, но, должно быть, не его, Хворостинина, тут вина. Да и нет вовсе ничьей вины, и случая тоже нет. Произошел, по всему видно, суд Божий, и Господь отступился от Кудеяра.
Кому под силу противиться воле Его?
Глава 25. Древний разговор
…Ты видишь двух людей с татарскими лицами, настолько похожих один на другого, что кажется, это близнецы. Но один из них – русский из Suzdal, воин благородной крови, его называют на «vich», а это у русских считается знаком рыцарского звания. Тебе русский gosudar тоже пожаловал когда-то «vich», ты тоже рыцарь. Ты имеешь право подписывать важные бумаги «Andreas Volodimerovich»… Этот воин из Suzdal… как его зовут? Ты ведь слышал… А! Temir Alalikin. Наверное, какая-нибудь помесь русского с татарином… здесь ведь не разберешь, где кончается русский и начинается татарин… У него очень воинственный вид. Руку, не снимая, держит на рукояти сабли.
Второй – самый чистый татарин, какого только можно представить. Очень знатный. Татарский knese. Как лучше называть его на человеческом языке? Принц, герцог? Фюрст? Смешно… Его зовут Divej-murza, и, как ни смешно, великого знатного татарина пленила эта obrazina из Suzdal.
Смешно. Бог смеется над русскими, Бог смеется над татарами, а заодно и над тобой, пошлым глупцом, который по какой-то чудовищной несправедливости оказался вдруг между первыми и вторыми…
На лицах обоих играют, пляшут, извиваются отблески костра.
Напротив, через костер, сидят два твоих врага. Один враг случайный, слабый и глуповатый. Мечтательный, ему бы из книг не вылезать, ему бы… впрочем, какая разница. Слабый, но все-таки враг, поскольку происходит из семьи твоих недоброжелателей. Theodor… с труднопроизносимой, ненавистной фамилией Tishenkoff. Зато другой – враг сильный и опасный, мерзавец, каких свет не видывал, злодей, отобравший у тебя невесту и беззаконно унизивший тебя. Жаль, что у русских он большой человек и тоже knese. Его фамилию тебе не забыть по гроб жизни – Khvorostinin.
Это рядом с его voivodski shatior горит костер. Это он допрашивает татарского принца.
О! Khvorostinin сделал движение рукой, обращенное к ратнику из Suzdal, мол, ступай, не надобен пока. Тот послушно удалился.
Знатный татарин усмехнулся и пробормотал нечто с дерзким видом.
– О чем это он блекочет? – спросил Khvorostinin у Theodor.
– Смеется. Вопрошает, ужели не страшишься, что сбежит он у тебя одного, безо всякой стражи? – ответил тот.
Аха, понимаешь ты, Theodor тут за толмача.
– Ответь попросту: хочет умереть быстро, может попробовать, каково бегать от меня. Потом скажи: знаешь же ты меня, Дивейка, отчего хорохоришься?