[541] Но нельзя забывать, что цифры 30 и 89 весьма условны, так как прежние большие коллективы стали, по-видимому, дробиться, и количество поселков, следовательно, не было пропорционально увеличению числа жителей (чем сопровождается, обычно, расцвет деревенского хозяйства).
Детальные исследования В.В. Седова археологических остатков древнерусских деревень (селищ) привело его к важным выводам о том, что для центральной части Смоленской земли была характерна прибрежнорядовая постройка поселений, поселения же с кучевой застройкой, или уличной, были особенно редки. Любопытны сравнения с наблюдениями этнографов, и в частности М.В. Витова, в глухих районах русских деревень на южном берегу Белого моря. Им установлено, что «по течению больших сплавных рек господствует рядовая прибрежная планировка, чаще однорядовая (…); в глухих водораздельных районах — беспорядочная, местами рядовая, ориентированная на юг, которая чаще встречается в отдалении от рек; наконец, в наиболее экономически развитых местностях, где большую роль играет сухопутный транспорт, преобладает уличная деревня»[542].
Письменные источники сохранили, как известно, целый ряд наименований отдельных видов древнерусских сельских поселений, однако значение многих из них остается неясным. Это породило довольно большую литературу, где называются «погосты», «слободы», «села», «деревни», «жито» и пр. Летопись упоминает Дубровну — «селище в Торопецкой волости» (1234 г.)[543]; «селище», видимо, крупное село, но его соотношение с «погостом» и другими неясно.
«Погост» появляется в летописи уже в X в. О существовании его в Смоленской земле известно лишь из Устава Ростислава 1136 г., который основывается на источнике середины XI в., и можно полагать, что тогда этот термин здесь существовал. Область «Вержавлян Великих» состояла из девяти погостов, возможно, что был и десятый — Вержавск, который в 1136 г. уже был самостоятельным центром, платил в Смоленск самостоятельную сумму, а дани с погостов были как-то пересчитаны[544]. Н.Н. Воронин некогда полагал, что погостом, с одной стороны, именовалась система поселений — сельская община, а с другой стороны — вид дани[545]. Нам ясно, что погосты существовали еще до феодализации, являлись центрами, объединяющими местное население, а позднее при феодализации они были использованы как центры обложения прилежащей к ним округи.
Термином «село» в древней Руси обозначали владельческие поселения феодалов. Из Смоленских сел XII в. известны по грамоте Ростислава 1136 г. села его домена — Ясненское, Дросенское, возможно также, что в названном документе имелись в виду и иные, например Моншино, землю которого князь передавал епископу, может быть, Погоновичи, хотя скорее это был погост[546].
Термин «деревня», как известно, сравнительно поздний; он сменил собою, вероятно, «весь».
В.В. Седову принадлежит первая археологическая интерпретация всех этих названий, и мы приведем несколько его примеров. Бассейн р. Лосни, как выяснилось, сохранил остатки всего одного Белорученского селища площадью 30 тыс. кв. м., в 600 м от которого находился, по-видимому, обширный курганный могильник. Напротив селища располагалось городище-убежище (без культурного слоя) с площадкой 37×58 м. Рядом — селище XI–XIII вв., а в округе, на расстоянии 1,5–5,5 км, было еще 5–6 остатков домонгольских деревянных поселений. По свидетельству этого автора, Белорученское селище — единственное в бассейне р. Лосни, имеющее лепную славянскую керамику IX–X вв. Оно, следовательно, в данном районе является древнейшим, откуда шло дальнейшее расселение славян в этом районе. Остальные поселения относятся ко времени X–XII вв., а некоторые и к XIV в.[547] В.В. Седов полагает, что «в IX–X вв., когда (в Смоленской земле. — Л.А.) преобладали сравнительно крупные поселения, каждое из них соответствовало сельской общине». Белорученское селище автор предлагает считать погостом, выросшим на общинной основе. Другой такой же погост обнаружен им в бассейне р. Березинка, где найдено девять селищ с материалами древнерусского времени. Здесь удалось установить смену населения. Более раннее — Березинское селище IX–X вв. с прилегающим курганным могильником. В отдалении от него — Яновское селище — погост XI–XII вв., что, по В.В. Седову, связано с княжеской властью. Это был погост, собиравший теперь дань с соседских общин в пользу феодала. Общинный характер Березинского селища подтверждает, по мнению В.В. Седова, общинное святилище в среднем течении этой небольшой речки[548].
Занятия сельского населения
Для домонгольского времени данных письменных источников нет, но есть свидетельства иностранцев XVI–XVII вв.[549]
В X–XI вв. почти везде в лесной полосе жители перешли от подсеки к пашне[550], правда, подсеку было можно встретить в глухих местах и в XIX в.[551] В XI в., как известно, рожь вытеснила просо. В смоленской феодальной усадьбе найдено: ячмень (78,4 %), овес (15,4 %), мягкая пшеница (6,2 %) (городище Ковшары[552]), случайные зерна ячменя, конских бобов (Воищина). Они есть и в крестьянских курганах (Маркатушино, Катынь[553]), особенно много их в Бородинском городище[554]. Обнаружены косы (Ковшары, Воищина, Бородинское), мотыга (Бородинское), жернова (хлеб мололся вручную).
Виды скотоводства в древней Руси не претерпевали больших изменений. Судя по костям животных, улучшалась лишь породность скота. В отличие от балтских аборигенов[555] у местного населения в это время в скотоводстве стала доминировать не свинья, а крупный рогатый скот:
Есть свидетельства о наличии стада — колокольца для коров из раскопок в кургане у д. Слобода, из Мстиславля, в ряде городских памятников найдены и скребницы.
Видное место принадлежало охоте, не говоря уже о замках феодалов, охотилось, безусловно, и население деревни. Если судить по находимым в раскопках костям, более всего охотились на бобра, лося и лисицу. В одном позднем документе сказано: «…тыми разы Гаврило Полтевич послал люди свои до отчины своей до Пристары (Присмары?) бобров гонити; ино людей его перебили и сети бобровые и собаки поотнимали»[556]. На бобров, следовательно, охотились с сетями и собаками. Так было, очевидно, и ранее. О том, что именно крестьяне занимались охотой на бобров, говорит 32 статья «Устава о волоках» короля Сигизмунда-Августа 1557 г.: «А во всех пущах наших и общих, где прежде крестьяне наши бобров ловили, там и теперь по-прежнему ловить должны. А если бы где в реках и озерах наших бобры показались вновь, то и там крестьяне ловить должны, а за работу брать им пятого бобра или подбрюшек от каждого»[557]. Охоте на бобра в древности на Руси посвящено специальное исследование В.П. Кеппена, бобру в Смоленской земле — В.Н. Добровольского[558]. В грамоте «О погородьи» 1211–1218 гг. упоминаются под Дорогобужем «три гоны короткий», вероятно, бобровые. Есть сведения, что Посожье некогда было поделено на бобровые гоны: в жалованной грамоте Мстиславского князя Онуфриевской церкви говорится: «Дали есмо на церковь божию храму св. Онуфрия берегы на Сожи гоны бобровые, почонши от Молотомля до Лобковский рубеж по Сожу»[559]. Упоминаются «бобровые гоны» и на острове Западной Двины несколько выше с. Курино, на половине пути между Суражем и Витебском (1627 г.)[560] и т. д.
Особым спросом пользовались шкуры медведя, охота на которого была распространена вплоть до XIX в. В верховьях Днепра, у его истоков, «множество медведей, — писал Д.Н. Анучин, — которые летом чуть не забираются в овсы, с которыми и вообще приходится встречаться нередко, рассказы о них здесь приходится слышать беспрестанно»[561]. Мясо медведя, видимо, охотно употребляли в пищу: его кости находят не только в культурных слоях древнерусских городов, но и в курганах (правда, уже за пределами Смоленской земли)[562].
Медведей было много еще в XVII в., так, в 1675 г., заночевав 17 августа в 8 милях от границы Смоленской земли, Адольф Лизек писал, что «по причине опасности от медведей мы приказали часто стрелять и развели большие огни»[563]. Крестьяне охотились и на других животных, в частности на рысей, хотя кости этого животного не находят (рысь свежевали в лесу). Даже в XX в. рысей было много в лесной части Ельнинского уезда (леса Заболотской волости)[564].
Через Смоленскую землю протекали основные русские реки, и рыбный промысел, поддерживавший человека, особенно в неурожай, был несомненно широко распространен, что подтверждают находки костей рыб и рыболовных снастей при раскопках. Свидетельство тому и топонимика: р. Жукопа по аналогиям из западнобалтийских языков, означает «Рыбная река»