Смотри, слушай – вот я — страница 15 из 42

– Все начинается с консультации с психологом или психиатром. Церковь может рассмотреть возможность проведения экзорцизма, только если врач даст заключение, что человек не страдает каким-либо соматическим заболеванием или психическим расстройством. Поэтому я бы хотел сперва поговорить с Лейдеманом.

Надо же, он и об этом знает. Здорово, когда родители уважают твою личную жизнь. Я бросила гневный взгляд в сторону Анны. Она сделала вид, что ничего не заметила, увлеченно слушая преподобного.

– Если в ходе консультации выяснится, что у тебя есть определенные симптомы, которые Церковь расценивает как признаки одержимости, то…

– Что за симптомы?

– Твоя мама – Анна – уже назвала один: внезапное и очевидное отвращение ко всему, что связано с Церковью и святыми. Следующий симптом – это обладание информацией, которой одержимый, по идее, не может владеть.

У меня участилось сердцебиение, и я почувствовала, как кровь прилила к лицу. Я сделала вид, будто подавилась, и сделала глоток ледяной воды.

– Какие еще?

– У некоторых одержимых проявляются сверхъестественные способности. Кто-то начинает говорить на незнакомых ему иностранных языках или понимать их.

Я задумалась: а что, если Майте вовсе не бедная девушка, а настоящий бес, который вот-вот разрушит мою жизнь? Те страхи, которые преследовали меня в самом начале, когда я считала, что мне является сам дьявол, вернулись с небывалой силой. У меня так затряслись руки, что пришлось спрятать их под стол. А что, если эта хиппи со своими россказнями про реинкарнацию и разговоры с покойниками просто-напросто сбила нас с пути? И все это на самом деле происки дьявола?

– А как же духи? – спросила я. – Души умерших, которые пытаются установить контакт с живыми, как в том фильме, помните, «Шестое чувство»? Это тоже бесы?

– Я бы не стал исключать такой вариант.

– Ты сейчас про себя? – с любопытством поинтересовалась Анна.

– Хватит уже! – Я резко отодвинула от себя тарелку и повернулась обратно к отцу Бернарду.

– И что дальше? Когда Церковь решает, что проблема в… бесе?

– Начинается ритуал изгнания. Повторюсь, только при условии, что епископ дал свое согласие. И только после того, как экзорцист получит отпущение грехов.

Я выжидающе смотрела на него. Анна тоже, при этом украдкой поглядывая на меня. Думаю, если бы у меня сейчас голова провернулась на 360 градусов, она бы ни за какие деньги не захотела бы пропустить такое.

– Для проведения самого обряда экзорцист надевает черную сутану, стихарь и пурпурную столу. Он окропляет себя и всех присутствующих – тебя, твоих родителей – святой водой. Затем он читает Литанию всем Святым. Думаю, ты ее знаешь.

Анна рьяно закивала.

Да не к тебе он обращается, успокойся уже.

– После Литании идут антифон, «Отче наш» и пятьдесят третий псалом. Затем священник просит Господа о силе и помощи, после чего он впервые обращается напрямую к бесу. Он приказывает нечистому духу назвать себя и во всем ему подчиняться. Священник говорит бесу, что тот – недостойный раб божий, и от имени Христа приказывает ему прекратить свои дела.

– Бес слушается, и дело в шляпе?

Отец Бернард улыбнулся.

– Нет, так просто от беса не избавиться. Сначала надо прочитать четыре отрывка из Библии и прослушать две молитвы, только после этого начинается изгнание. Священник произносит три заклятия и налагает крестное знамение на разные части тела одержимого, читает еще несколько молитв, окропляет все святой водой и…

Открылась дверь. В проеме показался отец. Рядом стоял чемодан. Мой чемодан.

– Короче, в ход пускаются всевозможные фокусы, – сказал папа. – Несомненно, с наилучшими намерениями, но, как я и сказал, всему есть границы. Вставай, Одри, боюсь, сегодня ты без десерта. Твоя комната в клинике готова, они ждут тебя.

– Сейчас? – хором воскликнули мы с Анной.

– Сейчас.

Анна вскочила.

Ее бокал опрокинулся, но она не обратила на него никакого внимания.

– Ты этого не сделаешь!

– Еще как сделаю, – холодно ответил он. – Прямо как ты… – он махнул рукой в сторону стола, – решила устроить вот это.

Отец Бернард вытер рот салфеткой и аккуратно сложил ее рядом с тарелкой.

– Пожалуй, мне пора.

Я была в шоке. Не могла оторвать взгляд от чемодана, а все мое тело вмиг стало одним гигантским сердцем: оно пульсировало и колотилось. Пока я не услышала голос, слабый внутренний голос: «Не дай посадить себя в клетку, ты не ведьма. Борись за правду, Майте». Пульсация внутри немного затихла, и я снова обрела дар речи.

– Кто собирал вещи? – спросила я отца. – Надеюсь, не ты?

– Нет, конечно. Франциска все сделала.

– А учебники не забыли?

– Там они тебе не понадобятся.

– Да ладно? Мне в этом году экзамены сдавать.

Он на мгновение прикрыл глаза.

– Ладно, возьми их с собой.

Я прошла мимо него и уже поднималась к себе, когда он крикнул мне вслед:

– Мне все это тоже очень не нравится, Одри. Но иначе нельзя, у нас нет выбора.

– Есть, еще какой! – бушевала Анна, а отец Бернард пытался подобрать слова, чтобы успокоить ее. «Побереги силы, – подумала я. – Эта ссора закончится ой как не скоро».

Я вытряхнула все из своего школьного рюкзака и быстро сложила внутрь то, что мне может понадобиться. Нижнее белье (в шкафу его еще осталось предостаточно), несколько брюк и кофт, ветровку, которую я надевала, когда мы с Александром играли в теннис. Шампунь и туалетные принадлежности взять не получилось: полка в ванной была абсолютно пуста. В последнюю очередь я убрала визитку Элли в передний карман, хотя и так прекрасно помнила адрес.

Я на цыпочках вернулась обратно. Все трое стояли в прихожей, повернувшись спиной ко мне. Входная дверь уже была открыта. Я услышала, как мимо проехал мотоцикл, а за ним – автобус.

Голоса папы и Анны снова звучали спокойно и вежливо. Кто бы сомневался. Играют на публику. Делают вид, что все тип-топ. Все приличные люди так себя ведут.

Я перепрыгнула через последние три ступени, помчалась к задней двери, чуть не сбив с ног ошеломленную Франциску, и выбежала на улицу.

– Сеньор! Сеньора!

«Отлично, – подумала я. – Позови их на кухню, и я без проблем смогу забрать свой велосипед».

Промозглый ветер пробирал до костей. Стоило все же надеть ветровку. Нажимая на педали что есть мочи, я представляла, куда поедет мой отец, когда станет меня искать, а ведь он уже, наверное, начал. Я решила как можно чаще сворачивать на дороги с односторонним движением, а параллельно думала, что мне сказать Элли.

«У меня не было выбора, правда. Я не чокнутая, ты же знаешь? Пожалуйста, спрячь меня. Помоги мне».

Но оказавшись перед ее облупленной красной дверью, со всех сторон заросшей плющом, и потянув за старинный железный дверной звонок с колокольчиком, который зазвенел где-то вдалеке, я поняла, что моя подготовка была излишней.

– Одри! – голос прозвучал одновременно удивленно и озадаченно. – Ну у тебя и вид! Заходи скорее.

Элипсос

13

Tадам-тадам. Тадам-тадам.

Натянув капюшон – никогда не знаешь, кто там до тебя прислонялся своей грязной головой к креслу, – я устроилась у окошка в пустом вагоне. Когда я в первый и последний раз ехала на поезде? Кажется, мне было лет шесть-семь. Я отчетливо помню, как непривычно было сидеть в одном вагоне с совершенно посторонними людьми, которые не разговаривали друг с другом, как будто для каждого не существовало никого, кроме него самого, в том числе и меня. Как раз перед тем, как нам пора было выходить, пожилая дама дала мне мятную конфетку. Я выплюнула ее, потому что мне было невкусно и она обжигала язык, а затем спросила у папы, – а ведь он одобрительно кивнул, когда мне ее предложили! – не отравлена ли она. Он страшно смутился, до такой степени, что забрал у меня конфетку и засунул себе в рот. Он не стал ее рассасывать, а начал жевать: в мертвой тишине вагона раздался громкий хруст. Я весь день внимательно следила за ним, опасаясь, что в какой-то момент он повалится с ног. Если мама может взять и просто умереть, то почему папа не может?

В поезде было тепло. Если бы можно было открыть окна, я бы высунула голову в форточку, чтобы выветрить всю усталость и боль. И неважно, что волосы бы растрепались. Еще два часа, и я в Брюсселе. Может, лучше немного поспать.


Хрум.

И снова: хрум.

Я стою у окна и слушаю, как они лопаются одна за другой: крупные блестящие виноградины, твердые снаружи, но мягкие и сладкие внутри.

К остальной еде он практически не притронулся. Отломил небольшой кусочек хлеба и намазал на него толстый слой масла. Корочка была золотисто-коричневой и хрустящей, воздушный мякиш выглядел так, словно сейчас растает во рту, как первый снег, а пахло настолько вкусно, что у меня закружилась голова. Желудок сводило от голода.

Может быть, дело в шуме: из-за этого он теряет аппетит. Стук молотков слышен день и ночь, он не затихает ни на секунду. Далеко внизу, на огромной площади перед собором, вырастают исполинские деревянные леса.

– Что они там делают? – спрашиваю я, нарушая все мыслимые правила.

Ведьмы не могут говорить с представителями Церкви и уже точно с инквизитором вроде него. Но он не такой, как тот, в черном, который вселяет во всех ужас. Этот хотя бы не кричит.

– Трибуны, – отвечает он, – для публичного заседания.

Я поворачиваюсь к нему. Он налил себе бокал вина. В пламени свечей оно напоминает кровь. Кровь невинных женщин.

– На кухне говорят, что завтра заживо сожгут шестерых ведьм.

– Послезавтра. – Он делает глоток.

А среди этих шести буду я? Мне не хватает духу спросить.

На столе перед ним лежат толстые книги. В серебряной вазе стоят гусиные перья. Я смутно вспоминаю, что где-то видела их раньше, но где? С обеих сторон на столе стоят высокие канделябры, густо уставленные белыми свечами. Иногда пламя колышется, но быстро успокаивается.