Потому что если заберут туда, сбежать уже не получится, и они будут делать со мной все, что им вздумается.
Краем глаза я увидела, как Лейдеман встал. К уда-то ушел, а затем вдруг оказался прямо возле меня со стаканом воды в руках.
– Здесь ты в полной безопасности.
Я взяла стакан и так обхватила его ладонями, будто держу чашку горячего шоколада. Как идиотка! Стакан был холодным, но по какой-то причине мне это даже нравилось, словно эта прохлада наполняла мое тело, остужая горящие щеки и замедляя сердцебиение.
Лейдеман молча наблюдал, как я пью воду. Раз глоток. Еще один. С каждым глотком по телу разливалось спокойствие. Было так хорошо, как будто время остановилось. Меня словно поместили в пузырь, где никто не сможет до меня добраться. Глотки становились все меньше, потому что мне хотелось сохранить это ощущение как можно дольше. Делая очередной глоток, я проверяла, сколько воды еще осталось.
Лейдеман ничего не говорил, но иногда что-то записывал. Затем я услышала, как он чиркает у себя в блокноте, но скрип карандаша был настолько тихим, что не нарушил целостности пузыря.
Внезапно раздался пронзительно громкий звук, как будто сработал кухонный таймер. Лейдеман, подойдя к столу, положил конец истеричному бряцанию.
– Мне жаль, но наше знакомство подошло к концу, – сказал он. – На следующей неделе у нас будет целый час. Тот же день, то же время, пойдет?
Руки тряслись так сильно, что стакан, казалось, вот-вот выскользнет.
– Вы не можете так поступить. – Я чувствовала, что в глазах стоят слезы, но мне было плевать.
Лейдеман оторвался от своего ежедневника.
– Другое время?
– Как это гадко! Вы меня раздеваете, в переносном смысле, конечно, вы говорите, что я в безопасности, а как только я подпускаю их ближе, то… то…
Волосы липли к мокрым щекам. Я убрала пряди и сказала, не глядя на него:
– Можно я еще чуть-чуть посижу? Пока мне не перестанет быть так хреново?
– Нет, не получится. Одри, у меня следующий клиент.
– Но я не хочу уходить! – вскрикнула я. – Не так! И не сейчас! Он… Этот страшный… Он слишком близко.
Мне было трудно говорить.
– Посмотри на меня, Одри, – спокойно сказал Лейдеман. И когда я послушалась, взглянув на него, будто маленький ребенок, который хочет, чтобы папа ему помог, он продолжил: – Сделай глубокий вдох. Отлично. А теперь еще раз.
Он повторял это, пока у меня не перестали трястись руки. Мне стало ужасно стыдно за свое поведение.
– На следующей неделе еще поговорим, – сказал он. – И не переживай, Одри. Мы справимся. Ты справишься.
2
Во второй раз он не стал за мной спускаться. Просто сказал через домофон, что сейчас откроет дверь. Но я страшно нервничала и дернула ручку, не дождавшись сигнала. А когда спохватилась, дурацкая дверь снова захлопнулась, так что мне пришлось звонить еще раз. Что ж, отличное начало.
Он уже поставил свое кресло, как в прошлый раз, прямо перед моим. Я на секунду задумалась – а не сесть ли на этот раз в плетеное? Просто чтобы он понял, что я не настолько предсказуема, как те неудачники, которые приходят сюда добровольно. Но у меня не было никакого желания целый час сидеть с прямой спиной.
– Как твое ничего, Одри?
В школе все лопнули бы со смеху, если бы я рассказала, как он разговаривает. Уже почти жалею, что решила никому не рассказывать о терапии.
– Хорошо. Отлично.
– Панических атак не было?
– Нет.
– Кошмары тоже не снились?
Я пожала плечами и сосредоточила все свое внимание на указательном пальце правой руки, точнее на ногте, который сломался этим утром. Вот бы сейчас сидеть дома с пилкой в руках и Армином ван Бюреном в наушниках.
– Значит, все-таки снились, – заключил Лейдеман. Он выжидающе смотрел на меня, пока я обкусывала ноготь, спасая его от еще больших потерь. – Тебе трудно об этом говорить?
– Трудно, трудно… Я просто стараюсь о них не думать.
– О них?
– Ну, о кошмарах и типа того.
– И почему же?
Я не ответила. Одно из моих правил гласит: не реагируй на бессмысленные вопросы.
– Есть такое индейское племя, где детей учат не убегать во сне от чудовищ.
– Занятно.
Хоть и непонятно, к чему это он.
– Оставаться на месте, встречаться с чудовищем лицом к лицу. Так дети побеждают свои страхи. Или хотя бы учатся с ними жить.
– Учитывая, что в эту секунду я не сплю, этот мудрый совет бесконечно актуален, не так ли? – Я постаралась сделать свою реплику максимально язвительной, и, как по мне, вышло очень даже неплохо.
Лейдеман снова погрузился в долгое молчание.
– В прошлый раз ты спросила, в безопасности ли ты здесь, – сказал он наконец. – И я ответил «да». Мне тогда показалось, будто ты очень хотела чем-то со мной поделиться. Или ошибаюсь?
Я покосилась на его таймер.
– У нас еще уйма времени, Одри.
Голос его звучал вполне приветливо. Глубоко в душе мне не терпелось рассказать ему о том жутком сне, но я еще никогда ни с кем об этом не разговаривала, поэтому подобрать слова оказалось не так-то просто. Словно тот кошмарный тип в черном не давал мне этого сделать. Стирал все мысли, чтобы я не понимала, с чего начать.
– Начни с чего угодно, – сказал Лейдеман. – Неважно откуда, ты сама придешь к тому, что для тебя действительно важно.
Как будто прочитал мои мысли. Жуть.
– В общем-то, мне снится всего один сон, – ответила я. – Один и тот же каждый раз. Как будто смотришь на повторе ролик с «Ютьюба».
Лейдеман весь превратился в слух. Я достала из кармана телефон и уставилась на черный экран.
– Я не собираюсь его включать, правда. Просто подержу в руках. Ну, знаете, такая моральная поддержка. Чтобы чувствовать, что я не одна.
Не отрывая взгляд от телефона, я начала говорить. Очень медленно, наверное, так говорят лунатики во сне. Не специально, просто по-другому не получалось.
– Запах такой, что дышать невозможно. Воняет потом. Грязными людьми. Скисшим молоком. Дерьмом. Скорее даже навозом. Как на ферме, только в сто раз хуже.
Ну вот, опять. Все, что я прятала глубоко в сознании, снова стало реальным. Заболела лодыжка, как будто на ней что-то тяжелое. Появилось удушающее чувство, словно меня поймали, как крысу в ловушку. И опять этот шум. Накатывает волнами, как морской прибой, становится все громче, пока не заполняет комнату и не прижимает меня к стене.
– Как будто тысячи людей одновременно что-то говорят, – прошептала я с закрытыми глазами.
Боже, нет, он здесь, снова… Я почувствовала, как меня затрясло. Сильнее, чем обычно: сначала задрожали пальцы, затем – руки, плечи, ноги… Телефон выскользнул и с громким стуком упал на пол. Я хотела его поднять, но почему-то не смогла. Меня полностью сковало дрожью.
И тут из ниоткуда появились руки Лейдемана. Он положил их на мои. Крепко обхватив, он держал меня, словно я была кораблем, а его руки – якорем.
– Что ты видишь, Одри?
– Большого черного ворона, – еле прошептала я. – Он медленно расправляет крылья. Огромные черные крылья. Все до смерти боятся его. И церковь пропахла страхом и смертью.
Сердце колотилось, во рту пересохло. Я высвободила одну руку и потянулась за водой, но рука дрожала так сильно, что я почти все пролила на стол, не сумев удержать стакан.
Лейдеман поднес его к моим губам и помог сделать глоток.
– Он что-то говорит?
– Он кричит. А иногда шепчет – это еще страшнее. А летучая мышь рядом с ним повторяет сказанное, только на баскском.
Лейдеман дернул рукой, и я поняла, что что-то его смутило.
– На… на баскском? – произнес он так, будто мне не поверил. – Откуда ты знаешь, что это было на языке басков?
Все образы пропали, словно кто-то нажал на кнопку. Страх тоже исчез, я чувствовала лишь невероятное раздражение. Похоже, раздражение помогает против страха. Отлично. Вот о чем индейцам надо было рассказывать своей ребятне.
Я убрала его руки, подняла телефон и холодно ответила:
– Может, оттуда, что я шесть лет жила на севере Испании, в Стране Басков?
Сбитый с толку, он отодвинулся на кресле назад. Так ему и надо, пусть лучше готовится к встречам. Хотя, стоит признать, что тут скорее виноват мой отец. Он вечно делает вид, будто этого эпизода никогда не существовало. Очевидно, по инициативе Анны.
– Прости, пожалуйста, я не знал.
Судя по таймеру, у нас оставалось еще десять минут. Я встала и подошла к скошенному окну.
– Может, нам стоит сначала познакомиться… – сказала я, бросив надменный взгляд в его сторону.
Ну все: наморщив лоб, он начал перелистывать блокнот. Наконец, отложил его в сторону и сказал:
– Ты права. Я слишком резко перешел к… твоей проблеме. Извини.
Я тут же поняла, в чем причина. Плюхнувшись обратно в кресло, я ответила:
– Вам позвонил мой отец. Скажете, что нет?
Бинго, он тут же покраснел. Меня это даже немного позабавило, но в то же время я проклинала отца. Сегодня утром он и у меня спросил, есть ли прогресс. И смогу ли я присоединиться к Евхаристии.
– Видимо, твоему отцу очень важно, чтобы ты как можно скорее вернулась в церковь.
– Жизненно необходимо, – фыркнула я. – Но самому ему плевать. Это все Анна. Святее папы римского и до ужаса печется о спасении моей души. По ее словам.
– Почему? Спасение твоей души находится под угрозой?
– Она считает, что да. Потому что я стала ходить в церковь только после появления Анны.
– Не совсем понимаю. Обычно матери присутствуют в жизни своих детей с довольно раннего возраста, не так ли?
Мы впервые одновременно улыбнулись.
– Анна мне не мать. Моя родная мама умерла, когда… ну… при родах. Моих родах. Точнее, когда рожала меня. Анна появилась, когда мне было пять. Маленькая пятилетка-язычница, так она меня называла. Воспитанная, по ее словам, бабкой-еретичкой.
– Кем? Еретичкой? – Лейдеман заглянул в блокнот, где все это время что-то торопливо записывал. – Да уж, т