у я повешу трубку. Джоанна снова показалась единственным адекватным вариантом. Ей я могу доверять, и она умная. Ее можно попросить, чтобы она кое-что поискала в интернете, например, что это за Роньо и кто такой Вайе. Но я не знала ее номера. У мужчины на телефоне не было «Ватсапа», как глупо. Хотя можно отправить Александру эсэмэс. «Люблю тебя, скучаю, до скорого, ххх». Но что, если он решит ответить на этот же номер?
– Спасибо, наверное, не надо, – я сдалась и протянула телефон обратно.
Тем временем мама разложила на картонных тарелочках бутерброды и мандарины.
У меня заурчало в животе, и я со вздохом отвернулась от этой приторной семейной сцены, но в ту же секунду задумалась: как бы сложилась моя жизнь, если бы у меня была настоящая мама, которая читает вслух, играет в игры и берет с собой еду в большой сумке? Еда в сумке – это что-то за гранью реальности для моего отца. Он до сих пор с огромным удовольствием рассказывает новым знакомым, как я впервые поехала с классом на экскурсию. «Дочка говорит: „Мне надо взять с собой обед“. А я спрашиваю: „Может, лучше дать тебе денег, чтобы ты что-нибудь купила?“ Но нет, им велели обязательно принести еду с собой. Я поручил Франциске собрать приличный обед. Так бедный ребенок вернулся домой весь в слезах! Говорит: „Никогда больше не поеду на экскурсии“. И знаете почему? Потому что она хотела яблоко и сухой бутерброд в пакете, а не гаспачо, ножку цесарки и крабовый салат, которые собрала Франциска. Я ей и ответил: „Дорогая, ты же из семьи Патc. Привыкай“».
Цесарка… По-моему, это была обычная курица. С каждым разом история становится все краше. Я натянула капюшон как можно сильнее, уперлась кулаком в пустой желудок и попыталась заснуть.
16
Я вижу еду. Она повсюду.
На вертеле крутится дикий кабан.
На длинных столах красуются зайцы, фазаны, различные корнеплоды, капуста и хлеб.
– А наши порции с каждым днем уменьшаются, – сказала низенькая женщина, стоящая рядом со мной. – По-моему, они напрашиваются на неприятности, скажи?
Люди за соседним столом начинают перешептываться, а потом кто-то из них громко и неприятно хохочет. Толстый монах в белом фартуке подзывает солдат. Все разговоры затихают.
– Что здесь происходит?
– Ничего, братец, – отвечает высокая женщина с толстыми руками. – Мы готовимся к акеларре, только и всего. Как раз обсуждали, кого первым превратить в жабу. Подумали, что надо бы взять кого-то с огромным пузом, из таких получаются отменные жабы. Ты мешаешь нам работать, брат Мануэль.
– А ты мешаешь мне, Сюзанна. Не в первый раз. За ним стоят солдаты, готовые схватить ее.
– Взять ее, – говорит он. – Отведите ее в камеру.
– Ладно тебе, Мануэль, – вступается другая женщина. – Мы же просто дразним тебя, ты же сам понимаешь.
– Я все прекрасно понимаю, – отвечает он зло. – Вперед, схватить ее.
Но Сюзанна быстрее. Не успевают солдаты обойти стол, как она отскакивает к большому очагу, в котором жарится кабан. Она наклоняется и вытаскивает из костра длинное полено, пылающее, как факел.
– Не подходите ко мне, – медленно произносит она. – Еще один шаг, лицемерные убийцы, и я здесь все подожгу. Сначала сгорите вы, а потом и весь этот чертов монастырь.
Некоторые женщины бьют по столу жестяными тарелками. Тадам-тадам-тадам.
Я боюсь. Кажется, сейчас случится что-то страшное.
Солдаты окружают Сюзанну, но держатся на расстоянии, чтобы она не достала их своим факелом. Кажется, они не очень понимают, что им делать.
– Прекрати, – говорит Квака. – Сюзанна, положи полено обратно. Пожалуйста.
Но высокая женщина не слушает ее. Солдаты целятся в нее копьями. Сюзанна стоит спиной к огню, острые пики направлены ей в грудь. Она отбивается – разлетаются искры. Я вдруг замечаю в ее взгляде не только ярость, но и панику.
Я слышу глухой удар: одного солдата ударили по шлему деревянной миской. Они все поворачиваются к женщинам, стоящим позади. Пять, я насчитываю пять рассвирепевших женщин с ножами в высоко поднятых руках. Тадам-тадам – удары по столу не прекращаются. А Сюзанна… Нет, не делай этого, умоляю я, но она поджигает факелом тунику одного из солдат. Он с криками роняет копье:
– Потушите меня! Тушите!
– Воды! – кричат солдаты. Женщины с ножами угрожающе наступают. И тут из кухни раздается пронзительный крик. Пять женщин в тревоге оглядываются и опускают ножи. Солдат в горящей тунике изо всех сил бьет по языкам пламени, пытаясь потушить огонь, но остальные солдаты, как и все присутствующие, смотрят туда, откуда доносятся крики.
Сюзанна роняет деревяшку. Та катится по каменному полу и останавливается у очага. Женщина бежит мимо солдат к двери и скрывается за ней.
– У меня кровь! – кричит кто-то с кухни.
– Это беременная, – говорит Квака. Все повторяют за ней, начинают перешептываться.
Все женщины встают одновременно, как будто договорились об этом заранее.
Я слышу какой-то грохот, как во время грозы, и скамья подо мной как будто трясется.
– А ну-ка быстро сели! – рявкает Мануэль, но никто его не слушает. Все идут на крики.
– Пропустите, я повитуха, – слышится чей-то властный голос. Это одна из тех женщин, которые только что угрожали солдатам ножами. Она опускается к беременной, которая, прислонившись к ножке стола, охает и стонет на полу.
Я хватаю Кваку за руку. Сказать по правде, смотреть туда страшно, но надо.
– У тебя просто отошли воды. – Повитуха показывает на лужицу рядом. – И давно у тебя схватки?
– Схватки? – стонет беременная.
– Понятно, рожаешь в первый раз, – кивает повитуха. – Схватки – это когда живот твердый и болит. Давно началось? – Она кладет руку на округлый живот.
– Вчера с утра началось, – кряхтит женщина. – Но до этого проходило.
– Теперь не проходит, ага, – заключает повитуха. – Я чувствую, у тебя там все ходуном ходит. Ребеночек на подходе, дорогая.
Она встает, ищет глазами толстого брата.
– Брат Мануэль, – обращается она к нему, – мне нужны полотенца и горячая вода. Еще неплохо бы принести для нее какую-нибудь подстилку. И мягкую тряпку, чтобы завернуть ребенка.
– Размечталась, – рычит Мануэль. – Она отправится к сестрам-клариссам и родит у них.
– Уже слишком поздно, – отвечает повитуха. – Она родит здесь, хотите вы этого или нет. Я пошла мыть руки. И лучше вам все же найти полотенца и, может, даже какое-нибудь одеяльце.
– На огне уже стоит вода, – говорит кто-то. – А они там… – Говорящая кивает в сторону нескольких женщин у стола с овощами. – Они готовят большую корзинку для ребенка.
Беременная девушка вскрикивает от боли.
Я сжимаю Квакину руку:
– Что с ней? Она умирает?
– Она рожает, вот и все, – отвечает та.
– Но почему ей так больно?
Одна женщина оборачивается к нам:
– Нужно, чтобы пролезла вот такая голова. – Она показывает размер руками. Говорит она об этом с улыбкой, как будто не замечая, что девушка на полу вся скрючилась от боли.
Квака обнимает меня за плечи.
– Она скоро забудет эту боль. – Квака тоже улыбается.
Возвращается повитуха. Она закатала рукава, ее руки по самые локти покраснели от горячей воды. С другой стороны кухни идет Мануэль с одеялами и стопкой полотенец.
Они расстилают покрывала на столе. Повитуха ждет, когда схватки немного утихнут.
– Поднимаем!
Четыре женщины кладут роженицу на стол. Все наблюдают за тем, как повитуха изучает обстановку, только Мануэль с солдатами отводят глаза.
– Ребенок перевернулся, можешь начинать тужиться, – командует повитуха. Беременная стонет. – Ей не хватает сил, – продолжает она. – Нужна помощь, скорее.
Крепкая, коренастая женщина забирается на стол, усаживает роженицу, которая уже еле дышит, к себе на колени, как ребенка с огромным животом, и обнимает беременную под грудью.
– Тужься! – кричит повитуха. – Давай! Тужься еще! Сильнее, еще сильнее!
Стоящие вокруг присоединяются:
– Давай, сильнее! Ты сможешь!
Так много голосов, столько шума. Кажется, будто постоянно хлопают двери. И без конца мигает свет.
– Вижу головку! – говорит повитуха. – Еще разок!
Стоны роженицы звучат слабее. Она откинула голову на грудь помощнице.
– Тужься! – кричат женщины хором.
Возвращается стук. И вдруг раздается резкий пронзительный вой. Это ее последний вопль? Она испустила дух?
– Она умерла! Умерла! – кричу я.
– С чего это ты решила?
Я чувствую твердую руку Кваки и вздрагиваю. Меня трясет.
– Смотри, Май, – говорит она. – Смотри. Бояться нечего. У нее…
– Здоровый мальчик! – восклицает повитуха, заглушая грохот. Мне кажется, что весь мир вокруг трясется и качается.
– А как же его мама? – плачу я. – Этот ребенок убил маму, как я свою? Мама… мама…
17
– Despierta![23]
Тяжелая рука треплет меня за плечо. Сначала мне кажется, что это пузатый Мануэль, но с каждой секундой сцена на кухне расплывается, теряет четкость.
Тадам-тадам, стучат колеса. До меня доносится лишь детский плач, но звучит он иначе, не как крики младенца.
– Despierta, просыпайся, – услышала я снова над ухом. Я почувствовала чье-то теплое дыхание и запах чеснока. Открыв глаза, я увидела перед собой отца семейства. Он сидел рядом; это его рука лежала у меня на плече. Напротив, у окна, сидела мать с плачущим ребенком. Девочка стояла между сиденьями, прильнув к матери, она глядела на меня большими темными глазами.