Смотри, слушай – вот я — страница 20 из 42

у я повешу трубку. Джоанна снова показалась единственным адекватным вариантом. Ей я могу доверять, и она умная. Ее можно попросить, чтобы она кое-что поискала в интернете, например, что это за Роньо и кто такой Вайе. Но я не знала ее номера. У мужчины на телефоне не было «Ватсапа», как глупо. Хотя можно отправить Александру эсэмэс. «Люблю тебя, скучаю, до скорого, ххх». Но что, если он решит ответить на этот же номер?

– Спасибо, наверное, не надо, – я сдалась и протянула телефон обратно.

Тем временем мама разложила на картонных тарелочках бутерброды и мандарины.

У меня заурчало в животе, и я со вздохом отвернулась от этой приторной семейной сцены, но в ту же секунду задумалась: как бы сложилась моя жизнь, если бы у меня была настоящая мама, которая читает вслух, играет в игры и берет с собой еду в большой сумке? Еда в сумке – это что-то за гранью реальности для моего отца. Он до сих пор с огромным удовольствием рассказывает новым знакомым, как я впервые поехала с классом на экскурсию. «Дочка говорит: „Мне надо взять с собой обед“. А я спрашиваю: „Может, лучше дать тебе денег, чтобы ты что-нибудь купила?“ Но нет, им велели обязательно принести еду с собой. Я поручил Франциске собрать приличный обед. Так бедный ребенок вернулся домой весь в слезах! Говорит: „Никогда больше не поеду на экскурсии“. И знаете почему? Потому что она хотела яблоко и сухой бутерброд в пакете, а не гаспачо, ножку цесарки и крабовый салат, которые собрала Франциска. Я ей и ответил: „Дорогая, ты же из семьи Патc. Привыкай“».

Цесарка… По-моему, это была обычная курица. С каждым разом история становится все краше. Я натянула капюшон как можно сильнее, уперлась кулаком в пустой желудок и попыталась заснуть.

16

Я вижу еду. Она повсюду.

На вертеле крутится дикий кабан.

На длинных столах красуются зайцы, фазаны, различные корнеплоды, капуста и хлеб.

– А наши порции с каждым днем уменьшаются, – сказала низенькая женщина, стоящая рядом со мной. – По-моему, они напрашиваются на неприятности, скажи?

Люди за соседним столом начинают перешептываться, а потом кто-то из них громко и неприятно хохочет. Толстый монах в белом фартуке подзывает солдат. Все разговоры затихают.

– Что здесь происходит?

– Ничего, братец, – отвечает высокая женщина с толстыми руками. – Мы готовимся к акеларре, только и всего. Как раз обсуждали, кого первым превратить в жабу. Подумали, что надо бы взять кого-то с огромным пузом, из таких получаются отменные жабы. Ты мешаешь нам работать, брат Мануэль.

– А ты мешаешь мне, Сюзанна. Не в первый раз. За ним стоят солдаты, готовые схватить ее.

– Взять ее, – говорит он. – Отведите ее в камеру.

– Ладно тебе, Мануэль, – вступается другая женщина. – Мы же просто дразним тебя, ты же сам понимаешь.

– Я все прекрасно понимаю, – отвечает он зло. – Вперед, схватить ее.

Но Сюзанна быстрее. Не успевают солдаты обойти стол, как она отскакивает к большому очагу, в котором жарится кабан. Она наклоняется и вытаскивает из костра длинное полено, пылающее, как факел.

– Не подходите ко мне, – медленно произносит она. – Еще один шаг, лицемерные убийцы, и я здесь все подожгу. Сначала сгорите вы, а потом и весь этот чертов монастырь.

Некоторые женщины бьют по столу жестяными тарелками. Тадам-тадам-тадам.

Я боюсь. Кажется, сейчас случится что-то страшное.

Солдаты окружают Сюзанну, но держатся на расстоянии, чтобы она не достала их своим факелом. Кажется, они не очень понимают, что им делать.

– Прекрати, – говорит Квака. – Сюзанна, положи полено обратно. Пожалуйста.

Но высокая женщина не слушает ее. Солдаты целятся в нее копьями. Сюзанна стоит спиной к огню, острые пики направлены ей в грудь. Она отбивается – разлетаются искры. Я вдруг замечаю в ее взгляде не только ярость, но и панику.

Я слышу глухой удар: одного солдата ударили по шлему деревянной миской. Они все поворачиваются к женщинам, стоящим позади. Пять, я насчитываю пять рассвирепевших женщин с ножами в высоко поднятых руках. Тадам-тадам – удары по столу не прекращаются. А Сюзанна… Нет, не делай этого, умоляю я, но она поджигает факелом тунику одного из солдат. Он с криками роняет копье:

– Потушите меня! Тушите!

– Воды! – кричат солдаты. Женщины с ножами угрожающе наступают. И тут из кухни раздается пронзительный крик. Пять женщин в тревоге оглядываются и опускают ножи. Солдат в горящей тунике изо всех сил бьет по языкам пламени, пытаясь потушить огонь, но остальные солдаты, как и все присутствующие, смотрят туда, откуда доносятся крики.

Сюзанна роняет деревяшку. Та катится по каменному полу и останавливается у очага. Женщина бежит мимо солдат к двери и скрывается за ней.

– У меня кровь! – кричит кто-то с кухни.

– Это беременная, – говорит Квака. Все повторяют за ней, начинают перешептываться.

Все женщины встают одновременно, как будто договорились об этом заранее.

Я слышу какой-то грохот, как во время грозы, и скамья подо мной как будто трясется.

– А ну-ка быстро сели! – рявкает Мануэль, но никто его не слушает. Все идут на крики.

– Пропустите, я повитуха, – слышится чей-то властный голос. Это одна из тех женщин, которые только что угрожали солдатам ножами. Она опускается к беременной, которая, прислонившись к ножке стола, охает и стонет на полу.

Я хватаю Кваку за руку. Сказать по правде, смотреть туда страшно, но надо.

– У тебя просто отошли воды. – Повитуха показывает на лужицу рядом. – И давно у тебя схватки?

– Схватки? – стонет беременная.

– Понятно, рожаешь в первый раз, – кивает повитуха. – Схватки – это когда живот твердый и болит. Давно началось? – Она кладет руку на округлый живот.

– Вчера с утра началось, – кряхтит женщина. – Но до этого проходило.

– Теперь не проходит, ага, – заключает повитуха. – Я чувствую, у тебя там все ходуном ходит. Ребеночек на подходе, дорогая.

Она встает, ищет глазами толстого брата.

– Брат Мануэль, – обращается она к нему, – мне нужны полотенца и горячая вода. Еще неплохо бы принести для нее какую-нибудь подстилку. И мягкую тряпку, чтобы завернуть ребенка.

– Размечталась, – рычит Мануэль. – Она отправится к сестрам-клариссам и родит у них.

– Уже слишком поздно, – отвечает повитуха. – Она родит здесь, хотите вы этого или нет. Я пошла мыть руки. И лучше вам все же найти полотенца и, может, даже какое-нибудь одеяльце.

– На огне уже стоит вода, – говорит кто-то. – А они там… – Говорящая кивает в сторону нескольких женщин у стола с овощами. – Они готовят большую корзинку для ребенка.

Беременная девушка вскрикивает от боли.

Я сжимаю Квакину руку:

– Что с ней? Она умирает?

– Она рожает, вот и все, – отвечает та.

– Но почему ей так больно?

Одна женщина оборачивается к нам:

– Нужно, чтобы пролезла вот такая голова. – Она показывает размер руками. Говорит она об этом с улыбкой, как будто не замечая, что девушка на полу вся скрючилась от боли.

Квака обнимает меня за плечи.

– Она скоро забудет эту боль. – Квака тоже улыбается.

Возвращается повитуха. Она закатала рукава, ее руки по самые локти покраснели от горячей воды. С другой стороны кухни идет Мануэль с одеялами и стопкой полотенец.

Они расстилают покрывала на столе. Повитуха ждет, когда схватки немного утихнут.

– Поднимаем!

Четыре женщины кладут роженицу на стол. Все наблюдают за тем, как повитуха изучает обстановку, только Мануэль с солдатами отводят глаза.

– Ребенок перевернулся, можешь начинать тужиться, – командует повитуха. Беременная стонет. – Ей не хватает сил, – продолжает она. – Нужна помощь, скорее.

Крепкая, коренастая женщина забирается на стол, усаживает роженицу, которая уже еле дышит, к себе на колени, как ребенка с огромным животом, и обнимает беременную под грудью.

– Тужься! – кричит повитуха. – Давай! Тужься еще! Сильнее, еще сильнее!

Стоящие вокруг присоединяются:

– Давай, сильнее! Ты сможешь!

Так много голосов, столько шума. Кажется, будто постоянно хлопают двери. И без конца мигает свет.

– Вижу головку! – говорит повитуха. – Еще разок!

Стоны роженицы звучат слабее. Она откинула голову на грудь помощнице.

– Тужься! – кричат женщины хором.

Возвращается стук. И вдруг раздается резкий пронзительный вой. Это ее последний вопль? Она испустила дух?

– Она умерла! Умерла! – кричу я.

– С чего это ты решила?

Я чувствую твердую руку Кваки и вздрагиваю. Меня трясет.

– Смотри, Май, – говорит она. – Смотри. Бояться нечего. У нее…

– Здоровый мальчик! – восклицает повитуха, заглушая грохот. Мне кажется, что весь мир вокруг трясется и качается.

– А как же его мама? – плачу я. – Этот ребенок убил маму, как я свою? Мама… мама…

17

– Despierta![23]

Тяжелая рука треплет меня за плечо. Сначала мне кажется, что это пузатый Мануэль, но с каждой секундой сцена на кухне расплывается, теряет четкость.

Тадам-тадам, стучат колеса. До меня доносится лишь детский плач, но звучит он иначе, не как крики младенца.

– Despierta, просыпайся, – услышала я снова над ухом. Я почувствовала чье-то теплое дыхание и запах чеснока. Открыв глаза, я увидела перед собой отца семейства. Он сидел рядом; это его рука лежала у меня на плече. Напротив, у окна, сидела мать с плачущим ребенком. Девочка стояла между сиденьями, прильнув к матери, она глядела на меня большими темными глазами.