Она пожала плечами:
– Он отключился, мне очень жаль.
– И что он сказал?
– Что тебе срочно нужна помощь профессионалов. И что ты и двух дней не продержишься без своей кредитки и райской ванной в венецианском стиле. И…
– И… что еще? – Дедушке не терпелось скорее узнать.
– И что он немедленно садится в машину. И очень просит, чтобы завтра утром, часам к одиннадцати, ты была уже собрана, он приедет за тобой.
«Наверное, он очень сильно любит меня, раз готов на такое, – шептал внутренний голос. – Может быть, он страшно соскучился, ему стыдно за свои жуткие планы, и когда мы вернемся, я снова буду ходить к Элли и Варду».
– И отвезет домой? – тихонько спросила я.
– Нет, милая, не домой. Он все еще считает, что тебе нужно в клинику.
Ели мы молча и без особого аппетита. Дедушка иногда гладил меня по руке и смотрел на меня с таким печальным видом, что, заметив это, я тут же отводила глаза. Бабушка выглядела то злой, то расстроенной, при этом в голове у нее зрел какой-то план – это было очевидно.
Скоро я позвоню Варду – успокаивала я себя. Он придумает, что делать. Но, когда после ужина я вышла в сад, рассчитывая на то, что там лучше ловит, мой телефон вдруг перестал работать. «Только экстренные вызовы» – гласила надпись на экране. Сначала я понадеялась, что дело может быть в батарее, но зарядки оставалось еще двадцать пять процентов.
Со слезами на глазах я вернулась на кухню.
– Этот козел заблокировал мой телефон. И что мне делать? Да лучше сдохнуть, чем остаться без связи.
– Не выражайся, Одри, – строго сказала бабушка. – И не преувеличивай, пожалуйста. Человечество веками как-то справлялось без этих штуковин. Ты можешь позвонить Варду по городскому телефону, только разговаривайте, пожалуйста, не слишком долго. Международные звонки очень дорогие.
Никакого личного пространства: они остались сидеть рядом со мной. Из-за стресса я не могла вспомнить его номер, в голове были только кое-какие цифры. Когда я позвонила четвертому незнакомцу подряд, бабушка решила, что на этом хватит.
– Ты просто еще не пришла в себя. Завтра, хорошенько отдохнув, ты запросто все вспомнишь.
Но уснуть у меня тоже не получилось. Я пролежала больше часа, уставившись в потолок и слушая собственное сердцебиение, как вдруг дверь приоткрылась и в комнату заглянула бабушка.
– Одри? – прошептала она.
– Заходи, – ответила я. – Я все равно не сплю.
– Твой отец, конечно, любит повозмущаться, но он не волшебник, – сказала бабушка. – Между нами почти полторы тысячи километров. Даже если он выехал сразу после нашего разговора, то здесь окажется не раньше восьми утра. А к этому моменту мы будем уже очень далеко.
– Далеко?
– Да, мы решили, что завтра, с утра пораньше, я отвезу тебя в Логроньо, там живет наш хороший ДРУГ.
– А как же вы?
– Мы будем дома, когда он приедет. Точнее, если он приедет, это мы тоже еще посмотрим, может, он блефует. Но если он действительно приедет, то мы спокойно объясним суть дела и попросим оставить тебя здесь.
Она снова передвинула стул поближе к кровати и села рядом. В дверном проеме я увидела дедушкину седую голову: он поднимался по лестнице. В теплом свете плетеного абажура, висевшего под потолком, дедушка вдруг показался мне ужасно маленьким и слабым. Стоит одному из людей моего отца толкнуть его, и он упадет на землю, сломав себе шейку бедра или еще что-нибудь. Джино тоже едва ли сможет помочь. Если он захочет их защитить, то, скорее всего, его просто пнут, и он, заскулив, отлетит прочь, ударившись о стену. Да, бабушка, скорее всего, начала бы отбиваться сковородкой, но они и ее бы без труда одолели. Я вздохнула. Действительно, лучше мне отсюда уехать. Одной.
– Но тогда мы ничего не выясним, – грустно ответила я. – В смысле про Майте.
Она погладила меня по голове.
– Все будет хорошо, милая.
Я заметила, как она украдкой посмотрела на дедушку, который стоял, прислонившись к дверному косяку: лица у них были встревоженные.
– Хочешь, я снова для тебя сыграю? – спросил он.
– Давай.
– А я не уйду, пока ты не уснешь, – сказала бабушка. – Попробуй отдохнуть. Все будет хорошо, обещаю.
И тут я подумала: не хочу никуда уезжать. Я хочу навсегда остаться в этой комнате и чтобы бабушка была рядом.
Я повернулась на бок и закрыла глаза. На мгновение мне показалось, что я дома, в своей постели. «Она не сможет без своей кредитки и райской ванной в венецианском стиле…» Тупая средневековая сволочь, это ты меня всего этого лишила.
– Когда мы выезжаем?
– Просто засыпай, – успокаивала меня бабушка. – Я тебя разбужу.
– Но я хочу знать.
– В семь.
– Дверь со стороны двора заперта, да?
– Да, и Джино нас охраняет.
– Ага, растянувшись на диване.
– Ты недооцениваешь нашу собаку, – серьезно сказала она.
– Но…
– Все, я больше ничего не скажу. Тебе пора спать.
Послышался Шопен. Я знаю эту пьесу, я сама играла ее давным-давно, когда брала уроки игры на фортепиано. Папа не любит Шопена, ему нравится джаз. Я представляю, как он сидит в темноте за рулем, проехав уже пол-Франции. Деревья вдоль дороги летят мимо все быстрее и быстрее, как секундная стрелка по циферблату. Почему у него такие длинные волосы?
Лола и сестры уже давно спят. Мария, наверное, тоже, но с ней никогда не угадаешь. Я тоже хочу спать. «Завтра тебя доставят на первый допрос, – сказал он. – Говори честно и искренне, сознайся в своих грехах, и инквизиция будет снисходительна». Но в каких грехах? Я ведь не сделала ничего плохого? Если я исповедуюсь в том, чего никогда не было, это же не станет правдой?
– Завтра он будет один или тот, жуткий, тоже придет?
– Просто засыпай, – говорит Квака, поглаживая меня по волосам. – Скоро сама все узнаешь.
Я проснулась от шагов на лестнице. На секунду я запаниковала, решив, что это солдаты пришли за мной, чтобы увести на допрос. Но это оказались бабушка с дедушкой, которые укладывались в соседней комнате.
Сквозь тонкую деревянную стену я услышала их голоса. Мне показалось, что они ругаются. Ссора – как-то не похоже на них, да? Дедушкины слова было трудно разобрать, его речь походила на приглушенное бормотание, а вот голос бабушки был четким и резким.
– Еще раз повторяю: тебе не нужно этого знать. Только настроение себе испортишь.
Неразборчивое бормотание.
– Ох, ради всего святого, Хуан, забудь. Это неважно. Ты же знаешь Альдо? Он готов на все, чтобы добиться своего.
Снова послышался дедушкин голос, все также неразборчиво, а потом – бабушкин, раздраженный и резкий:
– Да, он говорил о ней, ты все правильно понял. Кстати, я была бы признательна, если бы ты перестал говорить «она», Хуан. У «нее» было имя, у нее есть имя.
Стараясь не шуметь, я встала с кровати, на носочках прокралась к стене и прижалась ухом к полосатым обоям.
– Я хочу знать, Клара. Он же сказал что-то… об Изабелле и Одри, так или нет?
На секунду стало тихо.
Затем я услышала, как бабушка ответила, но уже не сердитым, а скорее печальным тоном:
– Хорошо, хорошо, раз тебе так хочется узнать… Он сказал: «Вы помогаете ей только потому, что вам кажется, будто к вам вернулся ваш маленький ангел. Но она не ваш ангелочек. Она совершенно другая: гедонистка, порождение своей эпохи. И вдобавок ко всему, она страдает от серьезного расстройства».
Дедушка не сразу нашелся, что ответить. Говорил он долго, но единственное, что я расслышала, – это «кредитка».
– Да, – сказала бабушка. – И все в таком духе. О собственной дочери, прошу заметить. Типичный Альдо: избавляется от всего, что его не устраивает. Сначала тот бедный малыш, а теперь она.
– Не ругай его слишком сильно, – дедушкин голос вдруг прозвучал крайне отчетливо.
– Ты что, на его стороне? – искренне возмутилась бабушка.
Из дедушкиного ответа я разобрала лишь несколько слов: «после Изабеллы», а затем «не в силах вынести эту боль».
– Может, ты и прав, – смягчилась бабушка.
Потом стало тихо, совсем тихо.
Настолько, что я слышала, как в лесу неподалеку ухают совы, грозно и тоскливо одновременно.
21
Утро выдалось холодным. Изо рта вылетали облачка пара, а над полями стоял густой белый туман. На востоке небо немного порозовело, но дальше оно приобретало водянисто-серый оттенок, в котором, казалось, растворялись все остальные цвета. Даже яркие пурпурные астры казались серыми в утреннем свете.
Бабушка проверила масло в их древнем «сеате». Я узнала машину, ей было уже лет двадцать, не меньше.
– Неужели он еще на ходу? – удивилась я.
– Он надежный товарищ. Кроме того, не каждый может позволить себе менять машину каждый год.
Бабушка пошла в сарай и вернулась с банкой масла и воронкой. «Круто, конечно, – подумала я, – в таком возрасте, да еще и женщина, а точно знает, сколько масла нужно заливать в машину и куда».
– Дедушка не поедет?
– Нет.
Скоро все было готово. Бабушка вытащила стальной упор, удерживающий крышку капота открытой, и с грохотом опустила ее. Вытерев руки салфеткой, она направилась на кухню.
– Подожди там, – остановила она меня, увидев, что я собралась идти следом. – Садись в машину. Я возьму свою сумку, и поедем.
– Но я хочу попрощаться с дедушкой.
– Он еще спит. Вы совсем скоро увидитесь.
Это все потому, что еще так рано, сказала я себе.
Вполне возможно, она всегда такая по утрам, такая неразговорчивая и… в общем, резкая.
Мы выехали в половине седьмого. Слава богу, на дороге, которая вела к дому бабушки с дедушкой, было пусто: никаких людей на черном «гольфе». Дальше, в самой деревне, я тоже не заметила ничего подозрительного.
– Что это за человек, к которому я еду?
Чтобы перекричать шум мотора, мне приходилось говорить громко. А еще в машине было холодно: тут, конечно, не было подогрева сидений, да и обычная печка тоже не работала уже много лет, как сказала бабушка.