– Он очень много знает, – ответила она. – И пишет.
– Книги?
– Да, бывает, что и книги. Для газет, по-моему, тоже. И иногда памфлеты, которые он периодически присылает нам.
О, боже. Один из тех мутных типов, которые думают, что знают все лучше других.
– Сколько ему лет?
– Тебе, наверняка, покажется, что он древний.
Некоторое время мы ехали по сельской местности. На горизонте показались силуэты Витории. Не верится, что я была там вчера.
– А Логроньо – большой город?
– Огромный. Хотя, думаю, не настолько большой, как Амстердам.
– Там много магазинов? Он не совсем… провинциальный?
– Не провинциальный, – повторила бабушка, как будто защищая его. А потом вздохнула.
«Она не ваш ангелочек».
Внезапно я почувствовала пустоту и грусть. И даже не столько из-за слов отца, сколько от того, с каким лицом бабушка везла меня по пыльной дороге.
– Я имела в виду… – стала объяснять я. – У меня же почти ничего с собой нет. Только две пары чистых трусов.
– А слово «стирка» ты когда-нибудь слышала?
Я почувствовала, как во мне закипает злость на мать, которую я никогда не знала. Уж она-то наверняка была примерной дочерью, которая, конечно же, всегда сама стирала свои вещи. Никогда не просила денег. Которой, видимо, было плевать на одежду и тому подобное.
– Купим мы тебе исподнее, – сказала бабушка.
Ага, огромные белые труселя, как те, что сушатся на веревке у дома.
Несколько километров мы проехали молча. Затем она сказала:
– Я так мало знаю о тебе, Одри. Расскажи о себе. Как у вас дома заведено, о своей школе. О планах на будущее.
«Все ясно, – подумала я. – Теперь я должна доказать слова отца. Что я не их ангелочек, а совершенно избалованный и неадекватный ребенок, который похож на свою мать только внешне».
– Я уже много чего тебе рассказала, – уклонилась я от ответа.
– Да, о своей проблеме с Майте. Но кем ты была до того, как все началось? Чем ты занималась в свободное время, чего ждешь от жизни?
Точно, Александр. Я уже и позабыла о нем, но вот он вернулся. Как будто просматривая ролик на «Ютьюбе», я видела, как он целует меня, прямо в дверях школы, под завистливые взгляды девочек и восхищенные – мальчиков.
– У меня есть парень, – ответила я. – Александр. Его отец… хирург.
Я чуть было не сказала по привычке, что он знаменитый пластический хирург, но опустила лишнюю информацию, чтобы бабушка не напридумывала себе всякого. Как будто от меня зависит, кем работает отец моего парня.
– Если, конечно, он еще не встречается с другой. В смысле Александр.
– Почему он должен с кем-то встречаться?
– Ну… если отец сказал ему, что я сбежала. Или, что еще хуже, что я скоро лягу в психушку… Александру все это не надо.
– Не понимаю. Мне кажется, он, наоборот, захочет тебя поддержать.
– Мы не такие, какими были вы, – отрезала я.
– Какими, по-твоему, мы были?
– Ну, не знаю… Гуляли вместе по лесу, ходили по субботам в кино, держались за руки, говорили о жизни и типа того.
– А вы не говорите о жизни?
«Естественно, говорим, – подумала я. – Хотя…
Кто его знает».
Так что я сделала вид, будто не услышала вопроса, и сменила тему:
– Да уж, ну у вас со мной и хлопот, конечно.
К счастью, бабушка снова улыбнулась.
– Как будто мы против. Да и к тому же, я только рада съездить в Логроньо. И, конечно, навестить Оскара.
– Роньо, – услышала я сквозь шум мотора. Роньо!
Ноги потяжелели, я снова почувствовала руки на своем теле, свет ослепил меня, когда откинули парусину… Все вернулось.
– Что такое? – встревожилась бабушка. – Тебя ведь не укачивает, милая? Хочешь, я остановлюсь?
– У меня… закружилась голова…
Он сидит во главе длинного стола, сверкающего, как зеркало. Из окон у него за спиной падает свет, и фигура с квадратной шапочкой на голове отбрасывает длинную тень на деревянную столешницу, так же как и распятие перед окном. Тень от головы Иисуса в терновом венце прямо передо мной. Я могу коснуться его окровавленной головы, даже не вытягивая руку.
Я слабо почувствовала, как машина свернула вправо. Мотор взревел, а затем затих.
– Что с тобой, Одри… то есть, Майте? – услышала я голос где-то совсем близко. Видимо, это Элли, слава богу. Пока она рядом, со мной все будет в порядке.
– Я знаю его. Я приносила ему еду. Но сейчас…
– Но что сейчас?
– Второй тоже здесь, тот, жуткий, в черном, Фалле. И кто-то, кто все записывает.
– Почему ты там, Майте?
– Здесь… меня допрашивают. Это мой первый допрос. Он говорит… «Сначала факты». И зачитывает их.
– Повтори их вслух, Майте.
– «Майте Сансин, женщина, семнадцать лет, из района Сугаррамурди. Не замужем, детей нет, есть брат пятнадцати лет, мать умерла, местонахождение отца неизвестно. Арестована тридцатого октября в Сугаррамурди по подозрению в колдовстве». Мне кажется, я задыхаюсь. Я умираю?
– Тише, милая, с тобой ничего не случится.
– Но этот в черном, Фалле… Он говорит, что я виновна.
– Сосредоточься на втором человеке, Майте. Что он говорит?
– Вопросы, бесконечные вопросы… Крещеная я или нет. Прошла ли я миропомазание. Да, спросите отца Антонио. И… общаюсь ли с дьяволом или его приспешниками… Конечно, нет. Он так зло смотрит на меня, мне страшно…
– Не бойся, дорогая. Я… Мама рядом.
– Но я ее не вижу…
– Присмотрись, милая. Уверена, она там.
– Ах, да… Теперь вижу. В самом конце комнаты… Ай!
– Что случилось, Майте?
– Он ударил меня палкой… Он говорит, я должна отвечать коротко и почтительно. Мама… Она страшно на него разозлилась.
– А сейчас? Что происходит?
– Он спрашивает, летала ли я когда-нибудь… Маме смешно. Стол с мужчинами словно воспарил над полом, как будто мама умеет поднимать предметы.
– А сейчас? Что происходит сейчас?
– Он спрашивает, держу ли я дома жаб. Жаб! Кто заводит жаб в качестве питомцев? Нет, нет, не приближайся! Прочь!
– Дорогая, что происходит?
– Черный человек… Он идет ко мне. Он такой большой, что загораживает свет… Не дай мне упасть, помоги!
Я услышала, как прямо у меня под ухом кто-то начал считать. Десять, девять, восемь… Слишком быстро. Кто-то обхватил меня руками, рычаг коробки передач старого «сеата» уткнулся мне в живот, меня всю трясло – от макушки до кончиков пальцев на ногах.
– Бабушка, – всхлипывала я, – ах, бабушка, я так рада, что ты здесь.
Глаза у нее округлились и потемнели от… не знаю, от чего именно. Наверное, от горя. Она была совсем близко.
– Тише, дитя, тише, – успокаивала она меня. – Все закончилось.
– Он сказал, что я буду гореть в огне, – ответила я, когда дрожь немного утихла и я снова могла нормально говорить. – И я опять услышала, как стучат молотки, потому что строят трибуны. Стук не стихает, а, кажется, становится все громче и громче.
И тут я поняла.
Роньо… Логроньо.
– Это случилось здесь, – прошептала я. – В Логроньо. Здесь ее посадили в темницу. Наверняка, так и есть – кажется, что все так близко.
В бабушкиных глазах промелькнула паника, но тут же к ней вернулся ее твердый, уверенный взгляд как тогда, когда она подливала масло в машину.
– Все будет хорошо, – пообещала она. Одно я знаю точно: я не оставлю тебя в таком состоянии одну у Оскара. Дедушке придется встретиться с твоим отцом в одиночку, чем бы это ни грозило, другого выхода нет.
– А чем это может грозить?
Она тихонько вздохнула.
– Дедушка верит, что люди все делают из благих побуждений. Если твой отец найдет правильный подход…
Она замолчала.
– То что тогда?
– Тогда Альдо вскоре окажется на пороге у Оскара.
Она взяла меня за руку.
– Но я останусь с тобой. И Оскар тебе тоже поможет, вот увидишь. Никто так хорошо не знает историю Логроньо, как он.
22
Ockap жил в большом, но ужасно обветшалом доме в самой старой части города. Здания здесь были одно кривее другого, а улица, на которой стоял его дом, оказалась настолько узкой, что две машины смогли бы разъехаться, только прижавшись вплотную к зданиям по бокам. Припарковаться было негде.
– Чуть дальше есть небольшая площадь. – Бабушка знала, куда ехать, но и там места не нашлось. – Никогда тут столько народу не видела, – ворчала она, пока мы продолжали поиски.
– Бабушка… Почему ты сказала, что мама со мной?
– Ах, это… Да. – Казалось, все ее внимание сосредоточено на поиске места.
– Откуда ты знала, что она там?
Теперь она удивленно посмотрела на меня.
– Она была там? Ты ее видела?
– Думаю, да.
– Но ты не уверена?
Я пожала плечами.
– Ну… Она была там не так, как остальные, как тот, с мягкими каштановыми волосами, или тот, жуткий, Фалле. А может, ее там и вовсе не было, и это было зеркало в другом конце комнаты. Или…
– Да?
– Может быть, я увидела себя. Как я стою и помогаю Майте. – Это прозвучало не слишком уверенно, очень путано, точно так же, как я чувствовала себя в тот момент.
Наконец, мы нашли, где припарковаться. Закрывая машину, бабушка сказала:
– Твой отец уже наверняка в Арройябе. Будем надеяться, что дедушке удастся образумить этого человека.
– Ну, он не совсем плохой человек.
– Конечно, я в этом не сомневаюсь, – тут же ответила она. Я знала, я чувствовала, что она также, как и я, думает о прошлой ночи и о том, что сказал дедушка. Что после маминой смерти папа больше не может выносить боль – по крайней мере, как я это поняла. Бедный папа.
Узкие улочки вместо асфальта были покрыты мелким булыжником. Я помню такие улицы в Испании, щели между булыжниками стоили мне немало каблуков на каникулах. Магазинов нигде не было видно. Пекарня да несколько пыльных антикварных лавок –