вот и все.
– Откуда этот туман?
Бабушка удивленно взглянула на меня, и, когда она открыла рот, чтобы ответить, я увидела, как она вдруг изменилась. Ее знакомое лицо, обрамленное непослушными седыми прядями, внезапно стало выглядеть совершенно иначе: моложе, круглее, на нем появились прыщи.
Только глаза остались более или менее прежними: они смотрели на меня с беспокойством. Мне стало очень страшно, но я не могла оторвать взгляд.
В одно мгновение все закончилось, и она снова превратилась в мою бабушку, которая собиралась что-то сказать. «Мне просто показалось», – подумала я с облегчением, и тут все повторилось. На этот раз я зажмурила глаза, чтобы не видеть ее лица.
– Туман? – раздался бабушкин голос откуда-то издалека. – Я вообще не вижу никакого тумана, милая. Ты в порядке?
Она положила мне руку на плечо так по-родному, что я решилась открыть глаза. Слава богу, она снова стала сама собой.
– Где ты видишь туман, милая? – настаивала бабушка.
– Там… – заикалась я. – И здесь. Везде, вообще-то. Все здесь кажется таким… тонким, как будто это декорации, которые могут порваться в любой момент. Тебе так не кажется?
– Тонким? – О боже, опять она. Теперь изменилось не только лицо, бабушка сама стала меньше ростом. А ее одежда… грубый лен, как у всех в семнадцатой камере.
Мне пришлось ухватиться за стену, чтобы не упасть, так сильно закружилась голова.
– Одри? Одри, милая, ты в порядке?
На другой стороне улицы стоит мужчина. Он тычет в меня указательным пальцем:
– Сжечь, сжечь, сжечь! Ведьма!
– Извините! – услышала я голос бабушки. – Вы не могли бы мне помочь с внучкой?
К нам подошел полицейский, который показался мне смутно знакомым, хотя, конечно, это было невозможно. В любом случае я была рада, что бабушка позвала его, он выглядел хорошим и надежным.
– Куда вас проводить? – спросил он.
Бабушка назвала адрес, которого я не знала, и полицейский поднял меня на руки так, словно я была не тяжелее рюкзака. Рюкзак взяла бабушка.
– Вы как раз вовремя, – сказал полицейский. – Скоро тут будет не протолкнуться.
Я не удивлена. На кухне уже несколько дней говорят об этом. Что это будет самая большая процессия в истории. Тысяча двести участников, шестьдесят музыкантов, восемь хоров. Участвуют все окрестные монастыри, и даже будет делегация от Папы Римского.
Оглянувшись назад, я вижу человека в черном. Он следует за нами, держась на расстоянии, и хотя я не могу разобрать слов, по движению его губ я понимаю, что он кричит одно и то же: «Сжечь!»
– Я должен быть там, – говорит Томас. – Вы понимаете, для порядка. Возможно, нам придется применить силу. Если что-то выйдет из-под контроля. Никогда не знаешь заранее, что может случиться.
Я чувствую, как ему страшно, – может быть, это потому, что он держит меня на руках.
– С вами я могу поделиться, – вдруг говорит он. – В глубине души я на их стороне. Я не верю, что они ведьмы.
Ох, этот неутихающий стук молотков. Как люди его только выносят?
– Правда, никогда не видела, чтобы здесь было столько народу, – сказала бабушка.
– Да, люди приехали со всего мира. Некоторые здесь уже дня три. Наверняка будут показывать по телевизору, во всяком случае, в городе полно съемочных групп.
– Мы пришли, – сказала бабушка. – Даже и не знаю, как вас отблагодарить, молодой человек.
Томас осторожно поставил меня на землю.
Прыщавая женщина обнимает меня. Она еле-еле достает мне до плеча.
– Не за что, – говорит Томас. – Уложи ее поскорее в постель, Квака. Будем надеяться, у нее не холера. В городе опять эпидемия.
– Нет, это от перевозбуждения, – отвечает Квака. – В последнее время все женщины сами не свои. Как только это проклятое аутодафе закончится, все наладится. Надеюсь, все обойдется, Томас.
– Поскорее бы уже наступило завтрашнее утро, – мрачно произносит он. – Меня определили в стражу, которая будет с ними всю ночь. С… теми шестью, которых завтра сожгут.
– Может, все обойдется, – повторила бабушка таким родным и мягким голосом. – Я раньше тоже часто ходила на демонстрации против атомных электростанций, нейтронных бомб и тому подобного. Но на самом деле беспорядков никогда и не было никаких, скорее одна большая вечеринка.
Полицейский аккуратно поставил меня на землю и ушел. Он еще раз оглянулся. Я помахала рукой. «А он симпатичный, – подумала я. – Кого же он мне напоминает?»
– Итак, – вздохнула бабушка. – Вот мы и на месте. Она подергала за железную ручку звонка, торчавшую справа от облупленной входной двери, но безрезультатно. Только когда она дернула во второй раз, сильнее, я услышала, как где-то над нами раздался звон колокольчика.
Бабушка без конца косилась в мою сторону, как будто боялась потерять меня из виду даже на секунду.
– Не переживай, я вернулась, – улыбнулась я.
Она снова вздохнула.
– И снова порозовела, слава богу. Но одну я тебя здесь не оставлю, дорогая. Я же вижу, что прошлое подобралось к тебе уже совсем близко. Нет-нет, ни за что, не переживай.
Оскар выглядел как активист, как человек, готовый чем-нибудь швырнуть в королевскую золотую карету[24], или типа того. На нем были какие-то неприметные джинсы и джемпер, весь в катышках. А его дом был похож на зону стихийного бедствия, я видала студенческие общежития, которые выглядели чище.
– Может, лучше в гостиницу? – прошептала я бабушке, но она меня не слышала. Она шла впереди, беседуя с этим чудаком, и как будто не замечала гор бумаг повсюду, не говоря уже о грязных тарелках и сковородках на его жалкой кухоньке.
– Я очень беспокоюсь за нее, – донеслись до меня бабушкины слова. – Воздействие этой девушки сейчас огромно, она постоянно просачивается в ее жизнь.
– Когда началось? – спросил Оскар, разглядывая меня, словно жука под микроскопом.
– Сначала на трассе Е-восемьсот четыре, но здесь, в городе, все стало в разы хуже.
– В общем-то, ничего удивительного, – сказал он. Затем повернулся ко мне и спросил: – Где ты сейчас?
– В доме, которому не помешала бы генеральная уборка, – холодно ответила я.
Бабушка с упреком посмотрела на меня.
Ну извините, он мне сразу не понравился. Нормальный человек при встрече пожимает руку и называет свое имя. Вы улыбаетесь друг другу, даже если не испытываете особого желания это делать, но так устроен мир.
– Чуть позже я покажу тебе, где у меня хранятся хозяйственные принадлежности, – сказал он и, о надо же, улыбнулся. Ну и типчик.
– Ты же понимаешь, что я не могу оставить ее одну в таком состоянии, – сказала бабушка. – Но если ты не можешь принять нас обеих – я это пойму. Тогда мы просто снимем комнату.
– Или номер в гостинице, – пробормотала я.
Оскар молча посмотрел на нее, а затем произнес:
– Клара, боюсь, у меня для тебя плохие новости. Твой…
– Не переживай, – перебила она его. – Мы что-нибудь придумаем.
– Нет, послушай меня. Твой… зять, то есть бывший зять, только что звонил.
– Что? – воскликнули мы хором, и бабушка начала было говорить:
– Но как…
Я не дала ей закончить, выпалив:
– Что он сказал? Он едет сюда?
Мужчина поднял руку – один из тех невероятно раздражающих жестов из учительского репертуара: «Давайте присядем, и я вам все расскажу». Он посмотрел на часы, дешевые, с пластиковым ремешком.
– Тебе пора? – спросила бабушка.
– Скоро ухожу. Но еще есть время. Вперед.
Мы сели в комнате, забитой книгами, где стояли три кожаных продавленных дивана, абсолютно разных. Оскар сказал серьезным тоном:
– Только не пугайся, Клара, но Альдо звонил из-за Хуана.
– Сволочь! – закричала бабушка, вскакивая с дивана. – Что он с ним сделал?
– Успокойся. Сядь и послушай меня.
«И не говори так о моем отце», – рассердилась я.
– Как я понял, Альдо не сделал ему ничего плохого, скорее даже наоборот. Хуан сварил кофе и, когда нес чашки к столу, видимо, споткнулся о собаку.
– И сломал шейку бедра… – прошептала бабушка в ужасе.
– Клара! Хватит себя накручивать. Нет, он всего лишь неудачно задел стол и сломал запястье. Правое, если я не ошибаюсь.
– Я должна ехать к нему! – Бабушка снова вскочила с места. Казалось, она забыла о моем существовании.
– Погоди немного.
На бедной бабушке лица не было.
– Альдо позвонил еще раз, уже из больницы в Витории, куда он отвез Хуана. Оказалось, у твоего мужа простой перелом, Альдо был с ним, пока ему накладывали гипс.
Бабушка собиралась снова перебить его, но наш чудак опять предупреждающе поднял руку, как в прошлый раз.
– После этого Хуан сам позвонил мне. Говорил он довольно бодро и называл Альдо своим героем. Он сказал, что Альдо останется с ним, пока вы не приедете, так что не стоит беспокоиться.
– Останется с ним? В смысле в больнице?
– Нет, они собирались обратно в Арройябе.
Бабушка опустилась обратно на диван, как больная птичка.
– И что? – спросила она в пустоту. – Что дальше?
– Сейчас ты едешь домой. – ответила я. – Дедушка держится молодцом, но он наверняка считает минуты до твоего возвращения, чтобы ты скорее поцеловала его больную руку.
– Но ведь тогда Альдо заберет тебя.
Я помотала головой:
– Ни за что. Ты поедешь одна, я останусь здесь.
– Да, отец все еще собирается ее увезти, – сказал Оскар. – Он показал Хуану фотографии той клиники. По словам Хуана, выглядит она шикарно, сплошной мрамор да фонтаны.
«Мерзкий предатель», – пронеслось у меня в голове, но я тут же пожалела, что так подумала. Бедный дедушка в шоке, а папа умеет красиво говорить, уж мне ли не знать.
Бабушка погрузилась в раздумья.
– А как же ты? – пробормотала она разбито. – Я же не могу оставить тебя одну в… в шестнадцатом или семнадцатом веке?