– Вон, их можно купить там. – Он улыбнулся, махнув в сторону палатки, которую окружала целая толпа. Надпись сверху гласила: «Купи настоящую маску движения Occupy!»[28]
Я вдруг заметила, что эти маски повсюду: не только на лицах людей, но и в виде наклеек на стенах, фонарных столбах и машинах. Весь город был заполнен ухмыляющимися Фалле.
Лучше бы я осталась дома. Я стояла на месте, слишком напуганная, чтобы идти дальше, в потоке людей, которые, казалось, не замечали меня, прямо как в фильмах ужасов, где призраки разгуливают по улицам, оставаясь невидимыми для других.
– Слушай, ты, наверное, ищешь Оскара?
Рядом со мной оказалась одна из девушек, которые недавно дожидались профессора за дверью.
– Он вот-вот начнет, если поторопимся, то успеем вовремя.
– Что начнет? – спросила я, изо всех сил пытаясь сосредоточиться на надписи у нее на футболке, чтобы не видеть скалящиеся маски вокруг. Share & connect. Share & connect.
– Ты чего? – удивилась она. – Выступать с речью. Пойдем, давай руку, а то потеряемся.
Она тянула меня за собой, пробираясь сквозь толпу. Иногда мне было не пройти, и она дергала чуть сильнее, чтобы я могла прорваться дальше. «Как будто меня рожают», – подумала я и тут же остервенело замотала головой, чтобы отогнать от себя эту мысль. Все, абсолютно все напоминало сейчас о Майте.
Оставайся здесь, приказала я себе. Поговори с этой девушкой. Пой, если надо. Скандируй их лозунги.
Но на последнее мне не хватало пороху. Все-таки это были не мои слова. Мне вдруг показалось немного странным, что я среди них, ведь я-то отношусь к одному проценту.
– Кстати, почему вы называете его профессором? – спросила я у своей проводницы, которая шла впереди. Вокруг было так шумно, что мне приходилось кричать.
Она удивленно оглянулась.
– Ну, может, потому что он наш профессор?
Поскольку она уже наверняка решила, что я дура, мне пришло в голову задать еще один вопрос, который давно меня мучил. Я похлопала ее по плечу и, когда она обернулась, спросила:
– Что такое аутодафе?
– Аутодафе? Откуда вдруг такой вопрос? Это устаревшее понятие, своего рода публичный суд над еретиками. Буквально – «акт веры».
– Α-a, спасибо.
Еретики, ага… Я огляделась вокруг. Раньше нельзя было отстаивать свои интересы. Хорошо, что я живу сейчас, а не в Средневековье.
Мы добрались до площади перед собором. Вдалеке, над головами, виднелась огромная сцена. Слева и справа от нее на высоких трибунах расположились телекамеры, вокруг каждой из которых стояло по несколько человек. Толпа стеной перекрывала дальнейший путь.
– Ближе, наверное, не получится, – вздохнула девушка. – Хотя мы все равно увидим его на экране, да и со звуком, слава богу, все в порядке.
– Там есть свободные места, – показала я.
Она покачала головой:
– Не, там слишком много «потерянных».
– Потерянных? Чего?
– «Лост Дженерейшн»[29], – пояснила она. – Это движение, которое, в основном, устраивает беспорядки. Если увидишь подобную компанию в балаклавах и черных футболках с надписью Эл-Джи, лучше обходи их стороной.
Она отпустила мою руку, но я незаметно ухватилась за ее одежду, так мне было спокойнее. Да и она все равно не заметила – со всех сторон нас толкали и пихали. Когда она начала скандировать их лозунги, я решилась присоединиться.
– Share and connect! – выкрикивали мы. – The ninety-nine percent just woke up[30]. Верните нам планету. Смотрите, слушайте – вот мы!
И тут появился Оскар. Сначала мы едва могли разглядеть крошечную фигурку на огромной сцене, но затем загорелся гигантский экран, и перед нами возникло метровое лицо с обвисшими хомячьими щеками. Поднялся оглушительный вой. Музыку – это был Ману Чао, как мне взволнованно сообщила спутница, будто я знала, кто это такой, – приглушили, и из колонок раздался скрежет и писк, а затем – его голос.
– Приветствую вас, земляне. Меня зовут Оскар, и я пришел из киберпространства, новой обители душ.
Его слова эхом разлетелись среди зданий. Аплодисменты и вой с трудом можно было вынести. На моих глазах сцена превратилась в костер, а затем снова в сцену.
– Свободу, равенство и братство нам дадут не церкви, – гремел голос Оскара. – Не правительства. Не транснациональные корпорации. Настало время личности. Личности как наблюдателя, исследователя, журналиста, разоблачителя.
– Ура разоблачителям! – кричали все. – Ура Брэдли, ура Эдвард[31]!
Оскар поднял руку. Да, снова этот жест, его конек.
– Между нами, в киберпространстве новых медиа рождается будущее.
– Share and connect, share and connect! – скандировали люди вокруг меня, хлопая в ладоши.
Оскар немного выждал, пока народ нашумится, а затем снова попросил тишины своим раздражающим жестом.
– Вот почему мы требуем доступного и свободного интернета по всему миру. Без цензуры. Открытого каждому…
– Остановите спецслужбы, вмешивающиеся в нашу частную жизнь! – выкрикнул один из парней рядом со мной, подняв кулак.
– … Где все могут свободно делиться и объединяться, – продолжил Оскар. – Общаться и писать. Создавать и обновлять. Нарушения прав человека не останутся незамеченными. О них узнают все. Весь мир. Преступления против окружающей среды – мы будем все фиксировать, мы всем о них расскажем, мы призовем виновных к ответу. Злоупотребление властью, самообогащение за счет других: ничто не останется скрытым. Share and connect: мы видим, мы объединяемся, мы делимся. Поэтому берегите свой смартфон, это мощное оружие. Вот наше послание одному проценту: смотрите, слушайте – вот мы!
– Смотрите! Слушайте! Вот мы! – закричали одновременно тысячи людей.
Звук накатывал, как прибой, как гром, он накрывал меня с головой. Вокруг я видела сотни рук, поднявшие телефоны над головами и делающие снимки. Я никогда раньше не испытывала ничего подобного: это было удивительное и в то же время пугающее чувство.
Но затем произошло еще кое-что: люди справа от нас вдруг кинулись врассыпную. Они больше не скандировали лозунги, а просто испуганно что-то кричали.
– Смерть капиталистам, – заорал кто-то. – Верните нам работу! Даешь революцию!
– Это «потерянные», – запаниковала моя провожатая. – Вперед, надо скорее бежать.
Не успела я опомниться, как она исчезла. И ее нигде не было видно.
Началась суматоха. Я видела, как люди падали. Меня все толкали. Я чувствовала запах пота и навоза. Со всех сторон на меня надвигались люди в черных капюшонах и с дьявольскими ухмылками на губах. Резкий запах дыма заполнил нос и рот, заставив закашляться.
– Сжечь! – кричала толпа. – Сжечь грязных ведьм!
Я не могла пошевелиться. Со всей силы я вдавила ногти в кожу, надеясь, что это не даст мне потерять себя, и как обезумевшая твердила: «Я здесь и сейчас. Здесь и сейчас», – как вдруг вспомнила, что однажды мне помогла злость.
Подняв кулак вверх, я выкрикнула:
– We just woke up![32] Дайте нам право голоса! Смотрите, слушайте – вот я!
В эту секунду меня захлестнуло волной гнева. Потому что мой парень был ненастоящим. Потому что моя мать решила умереть, а отец охотится за мной, как за преступницей. Потому что у меня есть младший брат, с которым я не могу даже поговорить. Потому что кучка надменных инквизиторов приказала бросить мою сестру из Средневековья в камеру и, возможно, сжечь. Потому что я чувствовала себя брошенной и мне было до смерти, до смерти страшно.
Маски исчезли. Я услышала выстрелы, стук копыт. И вдруг появился огонь, широкий пылающий огонь, скользящий по кирпичам, жадно вгрызающийся в одежду и наспех брошенные плакаты.
– Дайте нам право голоса, – попыталась было крикнуть я, но моего гнева не хватило, чтобы пересилить испуганные вопли, заполнившие всю площадь.
– Сжечь ее! – крикнул Оскар со сцены.
У меня в глазах потемнело.
Больница Сан-Педро, Логроньо
24
Mеня будит звон колоколов. Кажется, будто все церкви в городе устроили соревнование. Удары эхом отдаются в моей голове.
Лола дежурит у двери. Она стоит, слегка наклонив голову, как будто пытается что-то услышать.
– Что-то не так, – говорит Лола. – Что-то не так.
Желчные сестры что-то сердито обсуждают. Ничего нового. Мария все еще спит. Квака – нет, как я вижу. Она неподвижно лежит на мешке, набитом соломой, и смотрит вверх. Ее широко раскрытые глаза сверкают в утреннем свете, как маленькие зеркала.
– Что-то не так, – снова стонет Лола.
– Что не так? – спрашиваю я ее.
– Слишком поздно. Мы уже давно должны были быть на работе.
Она выглядит еще более нервной, чем обычно.
Я потягиваюсь и зеваю.
– Который час?
Лола тут же разворачивается к мне.
– Который час, который час? – Она брызжет слюной. – Ты что, не слышишь? Время сошло с ума! Эти проклятые колокола трезвонят уже несколько часов!
– Наверное, это из-за аутодафе, – предполагаю я.
Не стоило этого говорить. Теперь она окончательно теряет самообладание. Она дергает за ручку двери и кричит:
– Я хочу выйти! Пустите!
Лола рвется наружу, пока силы внезапно не покидают ее. Руки безвольно опускаются вдоль длинного тела, она прижимается к двери и шепчет, безумно оглядываясь по сторонам:
– Я не хочу сидеть взаперти.
– Они скоро придут, – говорю я. – Про нас точно не забыли.
Квака приподнимается и похлопывает по своей кровати, приглашая Лолу устроиться рядом.
– Давай, По, садись, отдохни, так ждать намного приятнее.
Понятное дело, Лола не соглашается.
Наконец дверь открывается, но нас не ведут на работу, а кормят прямо в камере, дают хлеб, воду и по куску плесневелого сыра.