– Пожалуйста, выпустите меня, – умоляет Лола. – Позвольте мне сделать для вас что-нибудь, все что угодно, я готова на все, любую грязную работу, неважно что, лишь бы выбраться из этой вонючей дыры.
Но стражники говорят, что никого не выпускают. Все братья ордена и почти все солдаты сегодня в городе.
– А что там сегодня? – спрашиваю я.
Старший из них качает головой.
– Поверь, тебе лучше не знать. Иди поспи, отдохни в свой выходной. Завтра все вернется на круги своя.
Второй охранник нетерпеливо переминается в дверях.
– Пошли уже, – говорит он, – я хочу успеть увидеть зрелище.
– Зрелище, зрелище… Пока что они лишь зачитывают приговоры, – говорит старший. – Это длится несколько часов. То, чего ты так ждешь, наступит только после захода солнца, дорогой юноша.
Они убираются восвояси. Лола подходит к окну. Я вижу, как она ногтями впивается в раму, и с обеих сторон появляется по пять прямых линий.
Бах! Она с грохотом ударяется головой о стекло.
– Кто-нибудь остановит эту чокнутую? – кричит одна из сестер Венейн. – А то мы тут задубеем зимой.
Квака подходит к Лоле. Каждый раз поражаюсь, когда вижу их рядом. Лола – длинная, как каланча, а Квака едва достает ей до груди.
– Успокойся, – говорит она. – Это только сегодня. Ты же сможешь потерпеть один день?
Но Лола вырывается и грозится снова с силой удариться головой об окно.
Квака оборачивается и смотрит на меня:
– Помоги.
Действительно, от других помощи ждать не приходится. Мария лежит в своем углу спиной к нам, а что до сестер, то они никогда не делают ничего для других, никогда.
Мы с Квакой хватаем Лолу, но, Матерь Божья, какая же она сильная. И кричит без остановки:
– Я никогда не выберусь отсюда! Они и меня сожгут, я уверена. Тогда пусть эти ублюдки забирают меня сейчас, по крайней мере, хоть отмучаюсь!
– Никто не собирается тебя сжигать, Ло, – успокаивает ее Квака. – Ты же во всем созналась? Отбудешь тут свой срок, а потом вернешься домой.
– Я умру, умру, умру, – скулит она и снова бьется головой об окно. На лбу появляется ссадина. Рама тоже в крови.
– Хватит, – сурово приказывает Квака. – Ну-ка садись. Прекращай давай.
Мы с ней пытаемся оттащить Лолу от окна, но та продолжает сопротивляться.
– Осторожно, она заляпает тебе платье, – показывает одна из сестер на пятно крови.
Лола ударяет меня локтем в живот и начинает размахивать длинными руками, отбиваясь от нас. Я уже еле дышу, прямо как старая ослица. У Кваки тоже кончаются силы.
– А знаешь что? – говорит она, пытаясь отдышаться. – Давай я загляну в твое будущее? Тогда ты сможешь выбросить из головы всю эту чепуху про сжигание и тому подобное.
– Ой, как будто ты это умеешь, – хмыкает Лола, но борьбу прекращает.
– Умею, – отвечает ей Квака. – Когда-то я зарабатывала этим, честное слово.
Похоже, Ло ей верит. По крайней мере, она поддается, и мы ведем ее к постели Кваки.
Надо же, оказывается, сестры могут шевелиться. Когда им это нужно. С любопытством они придвигаются ближе.
Квака шурудит в своем матрасе, набитом соломой.
– То, что вы сейчас увидите, – большой секрет, – шепчет она. – Умоляю вас, никому ни слова, иначе не сносить мне головы.
Я бросаю взгляд в сторону Марии, к счастью, она еще спит.
Сестер никто не приглашает, но они, толкаясь острыми локтями, плюхаются на мой тюфяк. Мой! Фу, как же от них несет. Запах мочи и пота… Я никогда не видела их у бочки для мытья.
Квака запускает руку в матрас и вытаскивает что-то белое. Стопку каких-то небольших продолговатых бумажек.
– Карты, – шепчет сестра, которая плюется каждый раз, когда сердится. У нее сверкают глаза. – Ох, это нехорошо, Квака, очень нехорошо.
Я наблюдаю за ними, заглядывая Кваке через плечо. Она раскладывает бумажки на кровати. На каждой что-то нарисовано.
– А что плохого в этих картинках? – спрашиваю я.
– Ничего, – отвечает она. – Но церковь запретила их. Как и многие другие приятные и полезные вещи.
– Но зачем?
– Они помогают предсказывать будущее. А пути Господни должны быть неисповедимы, только Он может знать, что нас ждет.
Я бы тоже хотела это знать.
Я прислоняюсь головой к прохладному стеклу и стараюсь ни о чем не думать… Ни о ведьмах, которых сожгут сегодня ночью. Ни о Томасе. Ни о том, что меня ждет.
Очевидно, эти карты будоражат их сознание. Квака вещает, будто важная птица, так горда – внезапно оказалась в центре внимания. Все ловят каждое ее слово.
Я отворачиваюсь к окну: никогда не видела, чтобы на площади было так пусто. Вокруг летает несколько ворон. Приземляются ненадолго, разбегаются, подпрыгивают и летят дальше с расправленными крыльями.
Все равно не буду ни в чем признаваться. Я не ведьма.
Но тогда они сожгут и тебя…
Томас сказал, что древесины заготовлено почти на четыреста реалов. Сколько это? Сколько нужно дров, чтобы сжечь человека?
Не думать об этом. Выкинуть из головы.
Если бы это было так просто.
– Одри? Одри?..
Ты меня слышишь?
Сегодня шума больше, чем обычно. Приложив ухо к холодному стеклу, я слышу музыку: барабаны, свист, пение, а иногда поверх этого – резкие высокие гудки и звук, похожий на приглушенный звон колокольчиков: округлые звуки, все абсолютно одинаковые. Иногда ветер искажает их так, что на мгновение они становятся похожими на голоса.
– Теперь ты, Майте, – говорит Квака и манит меня к себе веером из карт. А что, если будущее окажется плохим? Зачем тогда жить дальше? Я мило улыбаюсь ей и надеюсь, что она не подумает, будто я вовсе не хочу больше с ней общаться.
– Ну давай хотя бы одну, – она практически умоляет меня.
Ладно. Не думаю, что случится что-то ужасное, если я вытащу одну карту из колоды.
– Как я и думала! – восклицает Квака с триумфом и говорит, что сейчас объяснит значение моей карты, но я мотаю головой. Лучше я понаблюдаю за воронами на площади, которую заливает противный моросящий дождь. Мелкие капли сильно и злобно стучат по окну. Они не просто скатываются вниз, а застывают тонкими волнистыми линиями.
Если они и правда не ведьмы, то Бог ведь потушит костер, прежде чем огонь доберется до их тел?
25
– Одри, дочка, пожалуйста, прости меня.
Я просто хотел помочь тебе, ты же понимаешь, да?
Если бы ты меня послушалась…
Нет, я имею в виду…
Боже, я уже ничего не понимаю.
Я не хочу потерять тебя, девочка моя.
Еще и тебя.
Иногда я слышу какие-то голоса. Вот опять. Слышно их плохо, а разобрать и вовсе не получается, как будто они говорят на незнакомом мне языке. Я не говорю Кваке, ее так легко расстроить. Наверное, это связано с тем, как все сложно в последнее время. Брат, который каждый день выдает нам метлы и швабры, выглядит уставшим.
– Это правда произошло? – спрашиваю я его, хотя на самом деле не хочу знать ответ.
Я вижу, как напрягаются мышцы в его теле.
– Всё это позади, Майте. Всё в прошлом. А жизнь продолжается.
За работой мы не болтаем и не смеемся, как обычно. Кажется, мы вместе скорбим о тех шести женщинах, таких же, как мы. Разумеется, мы думаем, кто будет следующей. Я точно.
– Красное свечение, не более, – сказала Квака вчера ночью. Я во сне почувствовала, что она встала со своего мешка с соломой, а когда открыла глаза, увидела ее силуэт – коренастую черную фигуру на фоне синевы холодной ночи.
– Что ты видишь? – прошептала я.
И тогда она сказала:
– Красное свечение, не более.
Внезапно рядом со мной оказывается Томас; я не заметила, как он подошел. Он смотрит на плитку, которую я намываю, хотя она совсем не грязная, и рассеянно говорит:
– Хорошая работа.
Он отводит глаза. Сделав три нерешительных шага по коридору, он замирает на месте, как будто внезапно осознав, что пошел не туда. Затем поворачивается и идет обратно по длинному коридору.
– Я зайду к тебе позже, – бормочет он.
– Но я хочу поговорить с тобой, – отвечаю я.
Тишина.
Я ставлю ведро на пол с такой силой, что вода выливается через край. Он оборачивается. Я тут же хватаюсь за ногу и начинаю стонать.
– Что такое? – спрашивает он, подходя ближе. – Ты поранилась?
– Лодыжка… – отвечаю я, корчась от боли. – Дай руку, пожалуйста.
Я опираюсь на его вытянутую руку и чувствую, как он дрожит. Я вопросительно смотрю на него.
– Здесь холодно, – говорит он почти извиняющимся тоном.
Он подводит меня к ближайшему подоконнику и опускается передо мной на колени, чтобы осмотреть мою лодыжку. Только сейчас я вижу, как сильно его трясет; он не может держать руки ровно, и я слышу, как стучат его зубы. Но ведь тут не настолько холодно?
– Где болит? – спрашивает он. Даже голос у него дрожит.
Я кладу руку ему на лоб.
– Ты заболел, не иначе, – говорю я, качая головой.
Он вдруг наваливается на меня всей своей тяжестью, прижавшись грудью к ногам и положив голову мне на колени.
– Я больше никогда не согреюсь, – шепчет он. – Это мое наказание, Майте, мое наказание.
Со всей силы я пытаюсь растереть его, чтобы ему стало теплее. Тру руки и спину.
– Наказание за что?
Он встает на ноги и, присев на окно рядом со мной, обнимает меня так крепко, что я едва могу дышать. Я чувствую, как ребра его худого тела прижимаются к моей груди. Я чувствую, какие у него твердые мускулистые ноги. Мягкие волосы щекочут мне подбородок и губы. От него пахнет мылом, а еще – свежестью, ветром в холодный весенний день. Он резко отодвигается от меня.
– Теперь я виновен не меньше, чем они, – мрачно говорит он.
– Чушь, – отвечаю я. – И тебе действительно стоит надеть что-нибудь потеплее, Томас, а то заболеешь.
Как будто сейчас ему есть до этого дело.
– Они не были ведьмами, – говорит он.
– Ты этого не знаешь, – возражаю я. Я уже перестаю понимать, что хуже: что существуют женщины, поклоняющиеся дьяволу и совершающие преступления от его имени, или что могут сжечь невиновных.