Смотри, слушай – вот я — страница 31 из 42


– Пожалуйста, выпустите меня, – умоляет Лола. – Позвольте мне сделать для вас что-нибудь, все что угодно, я готова на все, любую грязную работу, неважно что, лишь бы выбраться из этой вонючей дыры.

Но стражники говорят, что никого не выпускают. Все братья ордена и почти все солдаты сегодня в городе.

– А что там сегодня? – спрашиваю я.

Старший из них качает головой.

– Поверь, тебе лучше не знать. Иди поспи, отдохни в свой выходной. Завтра все вернется на круги своя.

Второй охранник нетерпеливо переминается в дверях.

– Пошли уже, – говорит он, – я хочу успеть увидеть зрелище.

– Зрелище, зрелище… Пока что они лишь зачитывают приговоры, – говорит старший. – Это длится несколько часов. То, чего ты так ждешь, наступит только после захода солнца, дорогой юноша.

Они убираются восвояси. Лола подходит к окну. Я вижу, как она ногтями впивается в раму, и с обеих сторон появляется по пять прямых линий.

Бах! Она с грохотом ударяется головой о стекло.

– Кто-нибудь остановит эту чокнутую? – кричит одна из сестер Венейн. – А то мы тут задубеем зимой.

Квака подходит к Лоле. Каждый раз поражаюсь, когда вижу их рядом. Лола – длинная, как каланча, а Квака едва достает ей до груди.

– Успокойся, – говорит она. – Это только сегодня. Ты же сможешь потерпеть один день?

Но Лола вырывается и грозится снова с силой удариться головой об окно.

Квака оборачивается и смотрит на меня:

– Помоги.

Действительно, от других помощи ждать не приходится. Мария лежит в своем углу спиной к нам, а что до сестер, то они никогда не делают ничего для других, никогда.

Мы с Квакой хватаем Лолу, но, Матерь Божья, какая же она сильная. И кричит без остановки:

– Я никогда не выберусь отсюда! Они и меня сожгут, я уверена. Тогда пусть эти ублюдки забирают меня сейчас, по крайней мере, хоть отмучаюсь!

– Никто не собирается тебя сжигать, Ло, – успокаивает ее Квака. – Ты же во всем созналась? Отбудешь тут свой срок, а потом вернешься домой.

– Я умру, умру, умру, – скулит она и снова бьется головой об окно. На лбу появляется ссадина. Рама тоже в крови.

– Хватит, – сурово приказывает Квака. – Ну-ка садись. Прекращай давай.

Мы с ней пытаемся оттащить Лолу от окна, но та продолжает сопротивляться.

– Осторожно, она заляпает тебе платье, – показывает одна из сестер на пятно крови.

Лола ударяет меня локтем в живот и начинает размахивать длинными руками, отбиваясь от нас. Я уже еле дышу, прямо как старая ослица. У Кваки тоже кончаются силы.

– А знаешь что? – говорит она, пытаясь отдышаться. – Давай я загляну в твое будущее? Тогда ты сможешь выбросить из головы всю эту чепуху про сжигание и тому подобное.

– Ой, как будто ты это умеешь, – хмыкает Лола, но борьбу прекращает.

– Умею, – отвечает ей Квака. – Когда-то я зарабатывала этим, честное слово.

Похоже, Ло ей верит. По крайней мере, она поддается, и мы ведем ее к постели Кваки.

Надо же, оказывается, сестры могут шевелиться. Когда им это нужно. С любопытством они придвигаются ближе.

Квака шурудит в своем матрасе, набитом соломой.

– То, что вы сейчас увидите, – большой секрет, – шепчет она. – Умоляю вас, никому ни слова, иначе не сносить мне головы.

Я бросаю взгляд в сторону Марии, к счастью, она еще спит.

Сестер никто не приглашает, но они, толкаясь острыми локтями, плюхаются на мой тюфяк. Мой! Фу, как же от них несет. Запах мочи и пота… Я никогда не видела их у бочки для мытья.

Квака запускает руку в матрас и вытаскивает что-то белое. Стопку каких-то небольших продолговатых бумажек.

– Карты, – шепчет сестра, которая плюется каждый раз, когда сердится. У нее сверкают глаза. – Ох, это нехорошо, Квака, очень нехорошо.

Я наблюдаю за ними, заглядывая Кваке через плечо. Она раскладывает бумажки на кровати. На каждой что-то нарисовано.

– А что плохого в этих картинках? – спрашиваю я.

– Ничего, – отвечает она. – Но церковь запретила их. Как и многие другие приятные и полезные вещи.

– Но зачем?

– Они помогают предсказывать будущее. А пути Господни должны быть неисповедимы, только Он может знать, что нас ждет.

Я бы тоже хотела это знать.

Я прислоняюсь головой к прохладному стеклу и стараюсь ни о чем не думать… Ни о ведьмах, которых сожгут сегодня ночью. Ни о Томасе. Ни о том, что меня ждет.

Очевидно, эти карты будоражат их сознание. Квака вещает, будто важная птица, так горда – внезапно оказалась в центре внимания. Все ловят каждое ее слово.

Я отворачиваюсь к окну: никогда не видела, чтобы на площади было так пусто. Вокруг летает несколько ворон. Приземляются ненадолго, разбегаются, подпрыгивают и летят дальше с расправленными крыльями.

Все равно не буду ни в чем признаваться. Я не ведьма.

Но тогда они сожгут и тебя…

Томас сказал, что древесины заготовлено почти на четыреста реалов. Сколько это? Сколько нужно дров, чтобы сжечь человека?

Не думать об этом. Выкинуть из головы.

Если бы это было так просто.


– Одри? Одри?..

Ты меня слышишь?


Сегодня шума больше, чем обычно. Приложив ухо к холодному стеклу, я слышу музыку: барабаны, свист, пение, а иногда поверх этого – резкие высокие гудки и звук, похожий на приглушенный звон колокольчиков: округлые звуки, все абсолютно одинаковые. Иногда ветер искажает их так, что на мгновение они становятся похожими на голоса.

– Теперь ты, Майте, – говорит Квака и манит меня к себе веером из карт. А что, если будущее окажется плохим? Зачем тогда жить дальше? Я мило улыбаюсь ей и надеюсь, что она не подумает, будто я вовсе не хочу больше с ней общаться.

– Ну давай хотя бы одну, – она практически умоляет меня.

Ладно. Не думаю, что случится что-то ужасное, если я вытащу одну карту из колоды.

– Как я и думала! – восклицает Квака с триумфом и говорит, что сейчас объяснит значение моей карты, но я мотаю головой. Лучше я понаблюдаю за воронами на площади, которую заливает противный моросящий дождь. Мелкие капли сильно и злобно стучат по окну. Они не просто скатываются вниз, а застывают тонкими волнистыми линиями.

Если они и правда не ведьмы, то Бог ведь потушит костер, прежде чем огонь доберется до их тел?

25

– Одри, дочка, пожалуйста, прости меня.

Я просто хотел помочь тебе, ты же понимаешь, да?

Если бы ты меня послушалась…

Нет, я имею в виду…

Боже, я уже ничего не понимаю.

Я не хочу потерять тебя, девочка моя.

Еще и тебя.


Иногда я слышу какие-то голоса. Вот опять. Слышно их плохо, а разобрать и вовсе не получается, как будто они говорят на незнакомом мне языке. Я не говорю Кваке, ее так легко расстроить. Наверное, это связано с тем, как все сложно в последнее время. Брат, который каждый день выдает нам метлы и швабры, выглядит уставшим.

– Это правда произошло? – спрашиваю я его, хотя на самом деле не хочу знать ответ.

Я вижу, как напрягаются мышцы в его теле.

– Всё это позади, Майте. Всё в прошлом. А жизнь продолжается.

За работой мы не болтаем и не смеемся, как обычно. Кажется, мы вместе скорбим о тех шести женщинах, таких же, как мы. Разумеется, мы думаем, кто будет следующей. Я точно.

– Красное свечение, не более, – сказала Квака вчера ночью. Я во сне почувствовала, что она встала со своего мешка с соломой, а когда открыла глаза, увидела ее силуэт – коренастую черную фигуру на фоне синевы холодной ночи.

– Что ты видишь? – прошептала я.

И тогда она сказала:

– Красное свечение, не более.

Внезапно рядом со мной оказывается Томас; я не заметила, как он подошел. Он смотрит на плитку, которую я намываю, хотя она совсем не грязная, и рассеянно говорит:

– Хорошая работа.

Он отводит глаза. Сделав три нерешительных шага по коридору, он замирает на месте, как будто внезапно осознав, что пошел не туда. Затем поворачивается и идет обратно по длинному коридору.

– Я зайду к тебе позже, – бормочет он.

– Но я хочу поговорить с тобой, – отвечаю я.

Тишина.

Я ставлю ведро на пол с такой силой, что вода выливается через край. Он оборачивается. Я тут же хватаюсь за ногу и начинаю стонать.

– Что такое? – спрашивает он, подходя ближе. – Ты поранилась?

– Лодыжка… – отвечаю я, корчась от боли. – Дай руку, пожалуйста.

Я опираюсь на его вытянутую руку и чувствую, как он дрожит. Я вопросительно смотрю на него.

– Здесь холодно, – говорит он почти извиняющимся тоном.

Он подводит меня к ближайшему подоконнику и опускается передо мной на колени, чтобы осмотреть мою лодыжку. Только сейчас я вижу, как сильно его трясет; он не может держать руки ровно, и я слышу, как стучат его зубы. Но ведь тут не настолько холодно?

– Где болит? – спрашивает он. Даже голос у него дрожит.

Я кладу руку ему на лоб.

– Ты заболел, не иначе, – говорю я, качая головой.

Он вдруг наваливается на меня всей своей тяжестью, прижавшись грудью к ногам и положив голову мне на колени.

– Я больше никогда не согреюсь, – шепчет он. – Это мое наказание, Майте, мое наказание.

Со всей силы я пытаюсь растереть его, чтобы ему стало теплее. Тру руки и спину.

– Наказание за что?

Он встает на ноги и, присев на окно рядом со мной, обнимает меня так крепко, что я едва могу дышать. Я чувствую, как ребра его худого тела прижимаются к моей груди. Я чувствую, какие у него твердые мускулистые ноги. Мягкие волосы щекочут мне подбородок и губы. От него пахнет мылом, а еще – свежестью, ветром в холодный весенний день. Он резко отодвигается от меня.

– Теперь я виновен не меньше, чем они, – мрачно говорит он.

– Чушь, – отвечаю я. – И тебе действительно стоит надеть что-нибудь потеплее, Томас, а то заболеешь.

Как будто сейчас ему есть до этого дело.

– Они не были ведьмами, – говорит он.

– Ты этого не знаешь, – возражаю я. Я уже перестаю понимать, что хуже: что существуют женщины, поклоняющиеся дьяволу и совершающие преступления от его имени, или что могут сжечь невиновных.