– Они не были ведьмами, – повторяет он, теперь гораздо увереннее. – Инквизиция убила беззащитную, потерянную женщину, и я ничего не сделал, чтобы это остановить.
Он дрожит так сильно, что речь его практически невозможно разобрать.
– Но ты должен был это сделать, – говорю я ослабевшим голосом. – В конце концов, ты служишь Священной канцелярии.
Он тяжело и глубоко дышит. Его рука нащупывает мою, и я понимаю: сейчас он скажет то, чего я не хочу слышать.
– Я думал, там будут только женщины, – говорит он, – но привели еще двоих мужчин, один был едва старше меня. Один был фермером, я думаю, а другой… В его глазах горел огонь, сверкали молнии. Им пришлось связать его, потому что он сопротивлялся. Стоило его отпустить, как он начинал крушить все вокруг.
Я слышу звон, как будто кто-то гремит кастрюлями. Звук катящейся тележки. На мгновение кажется, что дрожит не Томас, а весь мир. Я снова слышу эти непонятные голоса, которые, кажется, зовут меня. Должно быть, эти звуки доносятся снаружи, оттуда, где сейчас ломают огромные трибуны.
– Меня поставили стеречь старуху, – монотонно продолжает он. – Нам дали миндальный торт и вино. «Прямо балуете», – сказала она… восторженно. Я не могу придумать другого слова для этого. Восторженно.
Он больно сжимает мне пальцы, но я ничего не говорю.
– Она была такой старой, Май, и с головой у нее было не все в порядке. «Ты хороший мальчик», – сказала она. Она без конца пела песни. Детские. «Может, вам лучше помолиться?» – спросил я. «Конечно, дорогой, – ответила она. – Как хочешь».
– Бедный мальчик, долго ты тут сидишь?
– Я точно не знаю. У нее время идет иначе, это сбивает с толку.
– Понимаю. Принести тебе что-нибудь поесть?
– Нет, спасибо, я не голоден. К тому же мне надо писать. Записывать все, что она говорит.
– Она тебе дорога, вижу. Давай-ка, я сделаю тебе расклад на картах.
Снова эти голоса, и на этот раз я даже поняла несколько слов. Что-то на испанском, не на баскском. Это пугает меня. Я делаю над собой усилие, чтобы слушать только Томаса.
– Глаза младенцев, – говорит он. – Ты когда-нибудь всматривалась в них? Они очень яркие, как будто смотришь прямо в небо. И у нее такие были.
«Если вы покаетесь сейчас, ваша душа отправится на небеса, – сказал я. – Священники сидят рядом, они хотят только одного – чтобы вы во всем сознались». Но она легонько толкнула меня, улыбаясь во весь рот. «Небеса, да, я обязательно туда попаду, – сказала она. – Бог прекрасно знает, что я не ведьма, молодой человек».
Свернувшись, он оседает, съеживается, как собака, лежащая на улице на морозе.
– Я был в ее камере всю ночь. Она заснула, а я нет. Я сидел рядом с ней и думал: я должен считать каждый ее вдох. Я должен все сохранить: каждое движение, каждый звук – и запомнить это навечно. Не может же она взять и тихо исчезнуть, вот совершенно бесследно?
Он дрожит все сильнее.
– А вчера… – Он вскакивает и делает несколько нервных шагов по коридору, влево, вправо, как будто ищет место, где можно спрятаться. – Ей пришлось стоять там несколько часов. Все это время они оглашали приговоры. Дважды она падала, но оба раза вставала на ноги. С улыбкой, как бы извиняясь. Она была такой хрупкой… Если бы поднялся ветер, он мог бы унести ее, как бабочку. А рядом с ней на сцене три инквизитора. Балле, Бесерра, Салазар… Непоколебимые, с суровыми лицами. Камень против бумаги. Боже, как я их возненавидел. А затем все ушли: пировать и веселиться…
Он с беспомощным видом смотрит на меня. Я подбегаю к нему и скорее прижимаю его к себе.
– Я постоянно вижу ее глаза, – шепчет он. – Повсюду языки пламени, а потом ее глаза, прямо перед тем, как… И открытый рот. Она даже не понимала, до самого конца…
Он отскакивает от меня так резко, что я чуть не падаю.
– Они не были ведьмами! Я должен немедленно просить у Бога прощения.
26
Меня тошнит от запаха еды. Скоро мне снова придется идти к нему, а я этого не хочу. Я не собираюсь кормить этого убийцу. А вот и толстый Мануэль.
– Отнеси этот поднос Салазару, – говорит он.
А я отвечаю:
– Нет.
Я долго тренировалась, потому что хотела, чтобы у меня хватило смелости, когда придет время.
– Что ты сказала? – Мануэль не верит своим ушам.
– Я не буду этого делать. – Я бросаю на стол кусок теста, который все это время месила, и складываю руки на груди. – Я не понесу еду этому убийце.
Несколько женщин отрывают глаза от работы, но большинство делает вид, что ничего не слышали.
– О нет, ты это сделаешь, – спокойно отвечает Мануэль. – Салазар хочет, чтобы это была ты, и так оно и будет. А если ты упрешься, пострадают все.
Женщина рядом со мной укоризненно косится, но, как только чувствует на себе взгляд Мануэля, тут же испуганно отводит глаза.
– Если будешь крутить головой, то точно не попадешь на костер, – отпускаю я колкость в ее адрес. – А даже если и попадешь? Мы все равно умрем. Неужели мы должны ждать этого, как испуганные овцы?
Один из охранников, пожилой человек, я его хорошо знаю, подходит ко мне.
– Пока что здесь никто не умрет, – тихо говорит он. – Да, шесть ведьм были сожжены, это плохо. Но сорок пять остались живы, и, когда они отбудут свой срок, Церковь опять примет их в свое лоно. Давай, возьми этот поднос и ступай к Салазару, иначе у вас будут неприятности. Тогда он накажет всю кухню.
Я оглядываюсь вокруг. Никто не поддерживает меня, даже Квака. Просто сделай, что велено, – читаю я в ее глазах.
Я беру поднос и думаю: на этот раз я его зарежу, зарежу его собственным ножом. И тут я снова вижу картину, которую нарисовал Томас. Разинутый рот в языках пламени. Нет, люди не должны убивать друг друга. Никогда.
Салазар приветствует меня как ни в чем не бывало. Он не замечает, как у меня трясутся руки, не видит гнева в моих глазах. Он улыбается, невероятно. Не говоря ни слова, я ставлю поднос и замираю, мой взгляд прикован к кроваво-красному сердцу в окне у него за спиной. В комнате время останавливается. Откуда-то снаружи доносятся звуки, которые я не могу разобрать. Какие-то гудки, приглушенный звон, голоса, говорящие что-то непонятное, тиканье, жужжание.
– Что с тобой? – неожиданно спрашивает он. – Ты заболела? Кожа совсем бледная, взгляд странный.
Я не могу больше сдерживаться.
– Вы были там? – спрашиваю я. – Вы тоже вчера сидели на сцене?
Он отвечает не сразу.
– Да, я там был.
Он отодвигает стул и встает. Не желая его видеть, я стою опустив голову и разглядываю свои дрожащие пальцы. В поле моего зрения оказывается его сапог. Затем второй. Какое-то время он стоит на месте, но потом делает еще один шаг вперед. Когда его рука мягко ложится на мое плечо, я отпрыгиваю назад. Больно бью по его ногам.
– Это были не ведьмы! – кричу я.
Сначала Салазар отшатывается в ужасе, затем снова подходит ближе. Не обращая внимания на мои брыкания, он хватает меня. Он держит меня за плечи и притягивает к себе так близко, что я больше не могу брыкаться.
– Успокойся, – сурово говорит он.
– Пустите! – Я пытаюсь вырваться, но он слишком силен.
– Успокойся.
– Отпустите меня, отпусти, пусти!..
Я готова плеваться, кусаться, кричать.
Салазар ничего не говорит. Он просто держит меня.
– Это были не ведьмы, – повторяю я, но силы вдруг уходят. Ярость куда-то улетучивается, ослабевшие ноги еле держат меня, и даже дыхание требует усилий.
Я позволяю инквизитору обнять меня, чувствую какой-то душистый аромат: свежий, сладкий и пряный одновременно.
Немного успокоившись, я снова слышу гудки и голоса, произносящие слова, которых я не понимаю.
– Но какого черта так долго?
– Травмы мозга требуют времени на восстановление.
– Время, время… Что это за больница? Если завтра ситуация не улучшится, я вызову сюда лучшего в мире нейрохирурга.
– Вы, безусловно, можете это сделать. Я лишь повторю то, что уже несколько раз говорил вам: наше лечение помогает, отек постепенно уменьшается.
– Это ваше мнение. Вы взгляните, она совершенно не в себе.
– Это не просто мнение, снимки МРТ это подтверждают. А теперь прошу меня извинить.
«Отец», – думаю я и удивляюсь, почему я сейчас вдруг вспомнила о человеке, который так давно ушел от нас. Может, от него пахло так же, как от Салазара? Не помню.
Гнев сменяется большой и тяжелой печалью.
– Это были не ведьмы, – повторяю я, на этот раз очень тихо.
– Скорее всего, нет, – отвечает инквизитор. Прижав голову к его груди, я не только слышу, но и чувствую, как он это произносит.
27
Мы сидим на кухне и чистим целую гору моркови, и Квака хочет рассказать мне о той карте, которую я вытащила, – о Королеве Мечей.
Но я не хочу ее слушать. Я чувствую слабость и пустоту, и меня все больше беспокоят голоса и посторонние звуки. Как сейчас. Кажется, что за занавесом есть другой мир с людьми – или это бесы? – которые беспрестанно взывают ко мне.
– Это из-за аутодафе, – говорит Квака. – Мы переживали за них, втайне надеясь, что этого не произойдет, а теперь осталась только пустота. Но у тебя есть Меч Разума. Он поможет тебе пройти через это.
Она ободряюще хлопает меня по руке.
– Смотри, – продолжает она, кладя нож ровно перед собой на стол и направляя его в сторону. – Это меч. Он представляет рассудок, разум. Он острый с двух сторон, и знаешь почему? Потому что разум – это обоюдоострый меч. Разум помогает тебе понимать природу вещей, но и накладывает на тебя определенные обязательства. Он может лишить тебя прекрасных иллюзий. Или сделать нерешительной. Ты меня вообще слушаешь?
– Да, слушаю, – устало отвечаю я. Ага, слушаю: тебя, короткие гудки, звуки от металлических предметов, стук колес по твердому полу, какие-то голоса. Может, я схожу с ума?
Квака недовольно фыркает, но рассказывает дальше.