– С помощью своего меча, то есть разума, Королева справилась с трудностями. На карте она смотрит вправо, в сторону будущего – потому что освободилась от бремени прошлого. Помнишь обрезанные веревочки у нее на запястьях? Они как раз и обозначают, что она больше не беспомощна, не связана.
Я опираюсь локтями о стол и прячу лицо в ладонях. Это были не ведьмы, Салазар сам это подтвердил. Но они все равно мертвы. Ужасающий образ, который Томас оставил в моей голове, невозможно прогнать речами Кваки.
– Она использовала свой ум, чтобы изучить себя и окружающий мир, и именно поэтому теперь она свободна, – говорит Квака. – Погляди.
Она смачивает указательный палец водой, капающей с моркови, и рисует карту. На кухне жарко, линии быстро испаряются, но я успеваю увидеть, что голова королевы возвышается над облаками.
– Чистое небо олицетворяет истину, – говорит Квака. – Правда – это твоя сила, Май. Когда с тобой что-то случается, ты не уходишь в ненависть, как сестры, не пребываешь в унынии, как Лола. Нет, ты хочешь узнать правду. Ты анализируешь ситуацию и с помощью серпов на троне отсекаешь то, что считаешь ненастоящим или ложным, даже в самой себе. Так ты учишься понимать свои собственные страхи и страхи других людей, чтобы помогать им.
Теперь она рисует на высохшем столе протянутую руку.
– Это ты. Ты протягиваешь руку миру.
Всё, хватит. Слезы наворачиваются на глаза. Я вскакиваю и хочу убежать, но она хватает меня за платье.
– Это твое предназначение, – говорит она, – исследовать и рассказывать другим правду, хочешь ты этого или нет.
Я убегаю прочь от нее, прочь от стола с морковью, прочь от Мануэля, служителя инквизиции. Он тоже ведет себя так, будто ничего не произошло. У дверей кухни я врезаюсь в двух стражников.
Тот, что поменьше, хватает меня за руку.
– Какая спешка! Куда это ты собралась, юная дева?
– Подальше отсюда, – бормочу я себе под нос, пытаясь высвободиться. Но они намного сильнее и тащат меня обратно на кухню.
– Мы пришли снова одолжить одну из твоих помощниц, – говорят стражники Мануэлю. – И по дороге поймали беглянку.
– А ну-ка за работу! – приказывает Мануэль, злобно тряся своей лысиной, а затем спрашивает: – Кто вам нужен?
– Майте Сансин, семнадцать лет.
– Ну надо же, – ухмыляется Мануэль. – Какое невероятное совпадение. Иди сюда, Майте, это твой счастливый день. Ты же так хотела выйти на улицу, что ж, вперед.
На фоне лазурного неба падает снег. Холод щиплет меня за руки и голые лодыжки. Хлопья опускаются на землю под резкие короткие гудки.
– Куда вы меня ведете? – спрашиваю я, но они делают вид, что не слышат. Мы идем ко входу в главное здание и по пути оставляем черные следы, но, оглянувшись, я вижу, что их уже наполовину замело. Еще чуть-чуть, и не останется никаких свидетельств того, что я здесь была. «Обычное дело в инквизиции, – говорит Квака. – Люди пропадают тут бесследно».
28
За длинным столом сидят трое мужчин и с каменными лицами изучают бумаги: Балле, Салазар и еще один, которого я прежде не видела. Среди стен, выкрашенных белой известью, царит такое напряжение, что у меня по коже пробегают мурашки. Кажется, проходит целая вечность, и тут Салазар говорит:
– Садись, Майте.
Видно, что они с Балле не друзья, они с неприязнью избегают взглядов друг друга.
– Тебя вызвали на допрос. Клянешься ли ты Святой Троицей, что будешь отвечать на мои вопросы открыто и честно?
– Да, господин, – говорю я. Если забыть слово «господин», то тебя могут выпороть.
– Хорошо, – говорит Салазар. Он поправляет бумаги, берет чистый лист и чинит перо. Обмакнув его в чернила, он начинает:
– Сначала скажи мне, что произошло в тот день, когда тебя арестовали.
Кажется, что рынок Сугаррамурди был где-то в другой жизни.
– Я пошла за травами для тети, – отвечаю я. – За арникой, пижмой и щитолистником – эти травы разжижают кровь.
– Значит, ее тетя – ведьма, – торжествует Балле. – А яблочко недалеко падает от яблоньки.
– Моя тетя лечит людей. Господин, – холодно отвечаю я. – Эрро, мой брат, был со мной.
Я закрываю глаза, чтобы не видеть его радостное лицо, но вместо этого всплывают новые воспоминания. Эрро скачет от одной лавки к другой. Смеется. Так неуклюже шагает. Помню вышитую лягушку у него на животе. И то, как его было не добудиться в темнице в Урдаксе.
– Майте? – зовет меня Салазар.
– Что вы, дражайший конфратер, дайте ей время придумать, что соврать, – говорит Балле слащавым голосом.
– Продолжай, Майте.
– Да, господин… Мы купили все, что было нужно, и пошли в церковь.
– Просто так или по особой причине?
Я тяжело вздыхаю. Они наверняка не поверят ни единому слову.
– Наша мать умерла, но мы с Эрро, скажем так, договорились, что Дева Мария – наша мать. Он сказал, что хочет поздороваться с мамой. И мы пошли в церковь. Господин.
– Дева Мария – ваша мать? – говорит Салазар скорее удивленно, чем строго. – Почему вы так решили?
Я пожимаю плечами.
– Отец Антонио сказал, что они очень похожи. Что у мамы были такие же волосы и такое же платье. Но в тот день на статую в церкви надели плащ, отделанный золотом и бисером, поэтому Эрро расплакался. Я хотела немного отодвинуть полы плаща, чтобы он увидел под ним голубое платье. И тут вошли они.
– Кто – они?
– Солдаты. Один из них, Маттео, приставал ко мне тем утром на рынке. Он хотел, чтобы я его поцеловала, но я отказала. Его друзья стали над ним смеяться, и он пришел в ярость.
– И этот Маттео арестовал тебя?
Я киваю:
– Он и его друзья. Они повалили Эрро на землю и схватили мешок с травами. Сказали, что это колдовские травы.
– Мальчик напал на них?
– Кто, Эрро? Он бы и мухи не обидел. Несмотря на свой рост, он был совсем ребенком. Ему все казалось игрой.
Всплыли новые образы. Эрро лежит на земле и стонет от страха и боли. Еле волочит ноги, как побитый осел. Лежит на сене, трясется и как будто уже не здесь.
Салазар снова макает перо в чернила. Что-то записывает и опять обращается ко мне:
– Расскажи, как вас арестовали.
Я вздыхаю. Как будто имеет значение, что я скажу. Они все равно признают меня виновной. Как и всех здесь.
– Солдаты отвели нас к деревенскому старосте, – говорю я. – Господин Балле тоже был там. Но мешок с травами исчез, и солдаты тоже. Староста не знал, что с нами делать. «Тут ничего серьезного», – сказал он. Я думала, что на этом все закончится, что нас отпустят. Но потом он… в смысле господин Балле, послал за Марией. И она начала лгать. Сказала, что мы старые знакомые. Что мы вместе ходили на акеларре. Что я делала… отвратительные вещи.
Салазар долго перелистывает свои бумаги.
– Где записи показаний Марии Гарсии? – спрашивает он Балле.
– Спросите у деревенского старосты. Это в его юрисдикции, но его тоже впечатлили показания Марии.
– И ее тело, ага, – бормочу я.
Глупо, глупо. Я сразу же замечаю, как Салазар нахмурил брови.
– Объяснись, Майте, – строго говорит он.
Я чувствую, как начинаю краснеть.
– Она говорила, что он ее изнасиловал, – тихо отвечаю я. – Господин.
Какое-то время стоит практически полная тишина, лишь перья скрипят. Наконец Салазар откладывает перо. Он читает написанное и произносит:
– Теперь мне не хватает только твоих показаний о жабьем знаке.
– Не было никакого знака с жабой, – сердито отвечаю я. – Эрро просто любил лягушек. Каждую весну он ходил и ловил головастиков, а потом наблюдал, как они растут. Наша тетя вышила ему на рубахе лягушку. Честно говоря, не очень красиво получилось, но все равно это была его любимая одежда. А они, придурки, не умеют жабы от лягушки отличить.
Вдруг я снова вспоминаю ангела, белого и сияющего в кромешной тьме.
– Ведьминское отродье, вот как они его называли, – говорю я. – Ведьминское отродье. Но в ту ночь в Урдаксе его подхватил ангел света, я сама это видела. Неужели за ведьминским отродьем прилетел бы ангел? Нет, правда?
Салазар снова листает свои записи. Его взгляд скользит по страницам, затем он смотрит на Балле.
– Правда ли, что мальчик умер в Урдаксе, и если да, то где я могу найти это в отчете?
– Откуда мне знать? – огрызается Балле. – Я что, похож на писаря?
Поставив локти на стол и положив подбородок на сложенные руки, Салазар смотрит мне в глаза:
– Значит, мальчик умер там, в монастыре?
В ушах звенит, я снова слышу те странные гудки, с которыми снежинки падали на землю. И голоса, опять эти голоса. Я делаю усилие над собой, пытаясь сосредоточиться на допросе.
– Да, – тихо отвечаю я. – Они связали нас вместе и заставили идти пешком в Урдакс. И ночью он умер, в той камере.
– Ни с того ни с сего или он уже был болен?
В горле встает ком. Я не хочу говорить об этом.
– Просто так, – киваю я.
Балле встает.
– Очевидно, уважаемый конфратер, вы верите этой подозреваемой. Что ж, я не разделяю вашего мнения. Я требую нового допроса, на этот раз под давлением, чтобы выяснить правду.
Салазар задумчиво смотрит вперед, тихонько барабаня пальцами по столу.
– Может быть, нам стоит подвергнуть допросу под давлением их обеих, ее и Марию Гарсию, – говорит он наконец. – Но сначала я хочу выяснить несколько моментов.
– Выясняйте что хотите, – ухмыляется Балле. – Как младший конфратер, вы в любом случае проиграете Бесерре и мне, двум инквизиторам с длинным и почетным послужным списком.
– Посмотрим, – говорит Салазар. – Посмотрим.
Грохот, с которым Балле захлопывает за собой дверь, эхом разносится по коридору.
29
Кажется, у меня провалы в памяти. Вчера, когда мы пошли на кухню печь хлеб, я замерла в дверях. Я не узнавала ничего вокруг.
– Ты чего, призрака увидела? – спросила женщина рядом со мной.
– Она тут просто в первый раз, – пошутила другая.
Именно так я себя и чувствовала: как будто оказалась там в первый раз.