О Боже, надо было внимательнее слушать Кваку. Что она там говорила?
– Они помогают людям увидеть, кто они есть, – отвечаю я наконец. – И помогают им… жить.
– Расскажи мне еще что-нибудь об этих картах.
Дева Мария, помоги мне.
– Ну… есть карты с мечами.
– Сколько?
Все катится в тартарары. Он знает о этих картах больше, чем я. Я тяжело вздыхаю и говорю:
– Я бы не хотела о них говорить, я от них отреклась. С моей стороны было неправильно иметь их.
– Сколько карт с мечами, Майте?
– Пять, – бормочу я вполголоса.
Он отставляет тарелки и блюда в сторону и снова придвигает к себе книгу. Он не собирается больше ничего говорить, я вижу. В дурном расположении духа я ставлю все обратно на поднос. Я лишь усугубила ситуацию.
Когда я тихонько иду к двери, Салазар произносит мое имя.
– Да, господин? – с надеждой отвечаю я.
– Через четыре дня состоится суд. Там, на основании собранной информации, трибунал примет решение о твоем будущем. Самое серьезное обвинение, как ты догадываешься, касается карт. Если ты захочешь мне что-то рассказать, Мануэль устроит нам встречу.
32
Mысли о возможной свободе такие приятные, она кажется такой близкой. Ночью, когда остальные спят, я слышу голоса, а иногда даже музыку, удивительно красивую музыку, которую я никогда не слышала прежде, но которая кажется мне странно знакомой. В такие минуты я чувствую, что за стенами нашей темницы проходит другая, свободная жизнь. И как будто эти стены сделаны вовсе не из камня, а из бумаги.
Даже гудки звучат весело, а шум в ушах теперь напоминает плеск воды, радостно и беззаботно разбивающейся о камни.
В том зале, где проходили предыдущие допросы, меня ждут девять человек. Я знаю только Балле и Салазара, а остальных представляет грузный мужчина в слишком тесной рясе, с маленьким красным беретом на голове.
– Добро пожаловать, – так он начинает.
Добро пожаловать. Со своей маленькой скамейки я украдкой оглядываю стол. Никто не выглядит так, словно мне тут рады, даже Салазар.
– Добро пожаловать, – рассеянно повторяет толстяк, раскладывая бумаги. – Майте Сансин, женщина, 17 лет, сирота, – зачитывает он. – Арестована по подозрению в колдовстве.
Он переводит взгляд на меня.
– Сегодня вы предстанете перед трибуналом Священной канцелярии. Здесь присутствуют три инквизитора, государственный обвинитель, три советника с юридическим и богословским образованием, секретарь и… – он с улыбкой похлопывает себя по груди, – представитель епископа Памплоны, или епископский посол. Слово предоставляется обвинителю.
Инквизиторы сидят с правой стороны. Сначала Салазар, потом худой мужчина с бледным лицом и маленькими глазками, а за ним – Балле. Худой, должно быть, – это Бесерра, инквизитор, которого я никогда не видела, но о котором слышала мало хорошего.
Встает совсем еще молодой человек. Он единственный, кто не носит церковную одежду. В руке у него целая стопка бумаг. Неужели это все обо мне?
Ровным, почти скучающим тоном он зачитывает длинный текст, полный цифр и статей закона. По его словам, есть девять доказательств моей виновности. Первое – это заявление Марии. Самым важным доказательством, как он утверждает, являются карты.
– Прошу исключить показания Марии Гарсии из списка, – говорит Салазар. – Мало того, что ее слова не подкреплены фактами, они также принадлежат человеку, обвиняемому в колдовстве, что запрещено использовать в качестве доказательства в соответствии с параграфом пятнадцать декабрьского постановления от тысяча пятьсот двадцать шестого года.
– Было бы запрещено, – резко поправляет его Балле, – при отсутствии каких-либо других дополнительных доказательств.
Советники начинают перешептываться. Представитель епископа поднимает руку, призывая собравшихся к тишине:
– Господа, господа, вы сможете высказаться по очереди.
Обвинитель выглядит сбитым с толку. Лист бумаги выскальзывает у него из рук, и, пытаясь поймать его, молодой человек с грохотом ударяется коленом о стол.
– Для краткости я ограничусь основными пунктами обвинительного акта, – говорит он. – Я озвучу их по порядку и попрошу подозреваемую ответить по каждому из них в той же последовательности.
У него в руках не менее трех исписанных листов. Как мне всё запомнить?
Оказывается, в записях у него то, что успела наврать Мария. Что мы якобы встретились, когда нам было по шесть лет, и с тех пор наша с ней тетя каждую неделю возила нас на акеларре. Эрро ездил с нами и стерег жаб. Что у меня их дома штук восемнадцать и я держу их как любимых, ухоженных и красиво одетых питомцев, которые дают мазь, благодаря которой я могу летать. Что когда мне было двенадцать лет, меня посвятили в ведьмы и представили дьяволу. Тогда я отреклась от веры в Бога и поцеловала дьявола в срамное место и зад. И что в четырнадцать лет по моей инициативе я впервые возлежала с дьяволом.
У меня пылают щеки. Я в ярости. В ярости на Марию, которая придумала весь этот бред. Это она поставила меня в такое положение, приковав ко мне любопытные взгляды всех этих мужчин.
Наконец-то он заканчивает читать ее домыслы. Епископский посол приказывает мне встать.
– Что ты можешь сказать на это, Майте? И выбирай слова с осторожностью. Помни, Бог – тебе свидетель.
Все взгляды устремлены на меня.
– Я… – У меня дрожит голос, да так сильно, что я не в состоянии говорить. Салазар ободряюще кивает мне. Это помогает.
– Выражаться можно расплывчато, а можно – точно, – отвечаю я. – Мария говорит очень расплывчато. Но я понимаю почему.
К счастью, мой голос начинает звучать уверенней.
– Она опускает многие подробности. Если бы она сказала: наша тетя Изабелла каждое воскресенье возила нас на своей метле на акеларре в большом амбаре к югу от Урдакса, то инквизиция смогла бы выяснить, действительно ли у меня есть тетя по имени Изабелла. И действительно ли эта тетя умеет летать, есть ли у нее настолько большая метла, что на ней могут усидеть три человека. И тогда бы инквизиция обнаружила, что такого сарая не существует или, может, он есть, но настолько забит овцами, что туда не поместится ни один человек. Но поскольку говорит Мария расплывчато, то и выяснять нечего. Я бы хотела, чтобы она рассказала все еще раз, но с деталями.
В зале становится тихо. Очень тихо. Меня слушают все, кроме Балле и Бесерры – эти двое наклонились друг к дружке и шепчутся.
– Единственное, что вы можете проверить, – спокойно продолжаю я, – это утверждения о том, что я возлежала с дьяволом. Любая акушерка подтвердит, что я девственница.
– Дьявол может проникать внутрь, не оставляя следов, – бормочет Балле. Бесерра рядом с ним кивает.
– Откуда вы это знаете? – негодует Салазар.
Балле напрягается.
– Дьявол превращает их в животных. По ночам, когда их нет дома, он заменяет их на идентично выглядящих существ. А это ему, значит, не под силу?
В моем сознании появляется ясность, какой прежде не бывало. Как будто ветер сдувает что-то старое и ненужное. Меня все равно осудят из-за карт. Что мне терять?
– Что бы я ни сказала, вы, вероятно, все равно верите в то, во что хотите верить. Так уж здесь заведено. Но я повторю еще раз: я не ведьма. А что касается тех жаб…
Я легонько улыбнулась.
– Честно говоря, здешним женщинам кажется забавным, что инквизиция верит их рассказам о жабах. Они постоянно придумывают что-то новое для своих признаний. Например, что наряжают жаб в одежку с золотыми пуговицами и кружевными воротничками.
Никто не смеется.
– Марию я впервые увидела в Сугаррамурди, – вздыхаю я. – Когда меня задержали. Позже она сказала мне, что действительно не была со мной знакома, но Бог нашептал ей все эти вещи обо мне. Я в это не верю. Бог не лжет. И с чего бы Ему вообще говорить с ней? Мария сама утверждает, что она ведьма, во что я, кстати, тоже не верю, но все же… Бог не любит ведьм, как вы все уверяете. Им даже не разрешается посещать мессу. В церкви я узнала, что Бог очень редко разговаривает с людьми. Он говорил с Моисеем, с Ноем и со святым Франциском, но то были выдающиеся личности. Я не знаю, может, он до сих пор общается с некоторыми особенными людьми, например с Папой или королем. Но с Марией?..
Плохая Одри, открой уже глаза! Тебе уже и папа сказал, и мама, и тот молодой человек с перевязанной головой, который все время что-то пишет. Давай же, я нарисовал для тебя картинку, а ты даже не смотришь.
И не говори больше те страшные слова, я боюсь. Не будешь говорить страшные слова? Одри? Пожалуйста?
Кто-то плачет, я отчетливо это слышу, может быть, в коридоре или соседней камере. Похоже на Эрро. Он всегда рыдал как ребенок, не сдерживаясь, но с силой мужчины. Сейчас точно такие же звуки.
Я хочу выбраться отсюда. Вернуться на кухню, в камеру, в главное здание, чтобы дальше полировать лестницу, неважно. Где угодно лучше, чем здесь.
– Я не знаю, что еще сказать, – шепчу я Салазару.
– Тогда давай поговорим о картах, – говорит он. – Я покажу тебе несколько, а ты скажешь, что они значат.
На первой картинке, которую он показывает сначала мне, а потом и всем остальным, изображен ангел, трубящий в трубу. Внизу – голые люди, вылезающие из могил.
– Как называется эта карта?
– Страшный суд?
Салазар хмурится.
– И в чем ее смысл?
– Бог будет судить нас, когда мы умрем, – отвечаю я.
Он берет новую карту.
– А эта?
Я вижу кубки, выставленные в ряд, такие же, как на картине в коридоре у лестницы в главном здании. Снизу танцует семья: отец, мать и их дети.
– Это чаши Тайной вечери, – говорю я.
– Значение?
– Мы связаны с Богом через Святое причастие. Поэтому люди так радуются.
Салазар кладет карту обратно в стопку.
– Пары чаш не хватает, – улыбается он. – Но кто знает, может, несколько человек пили из одной.
Посол и оба советника смеются, но я не понимаю почему.