– Последняя, Майте, – говорит Салазар, показывая мне карту, на которой изображен человек с тремя палками. Из них кое-где пробиваются молодые листочки.
– Три ветки, – неуверенно говорю я. – А карта означает… что наступает весна.
Салазар очень тихо складывает карты в стопку и заворачивает их в белую бумагу. Вдруг он смотрит на меня, прямо в глаза.
– Чьи это карты, Майте? Кого ты пытаешься защитить?
– Никого, – шепчу я.
33
Bot видишь, – с облегчением говорит Квака, когда я рассказываю ей, как добродушно смотрел на меня Салазар под конец. – Ты накручивала себя, Май. Все обойдется, вот увидишь!
Впервые в этом году в нашей камере светит солнце.
Лола стоит у окна и любуется голубым небом.
– Хороший день для посадки, – с сожалением замечает она. – Интересно, как там мои бедные цыплятки?
– Их уже давно съели, – весело отвечает одна из сестер.
На улице стоит теплая погода. Я слегка откидываю голову назад и нежусь в лучах весеннего солнца. Я даже начинаю снова верить в будущее. Впервые за долгое время у меня появилась надежда.
Ближе к концу утренней трапезы я вижу, как они заходят на кухню: два солдата в сопровождении писаря. За кем на этот раз? Я вытираю остатки супа куском хлеба и, как и все остальные, наблюдаю за пришедшими, которые стоят и разговаривают с Мануэлем.
Мануэль бросает взгляд в сторону нашего стола.
Мои соседки взволнованно переглядываются. Но не я – к счастью, со мной покончено. Мне остается только ждать приговора.
Но тут к нам подходит Мануэль. Точнее, ко мне. В его обычно насмехающемся взгляде я читаю то, что сильно меня пугает, – сочувствие.
Он кладет руку мне на плечо и говорит тихо, пугающе тихо:
– Это за тобой, Майте.
Я поднимаюсь с места, ноги подкашиваются, сердце вот-вот вырвется из груди, и все смотрят на меня, но никто не говорит ни слова. Как будто все знают что-то, чего не знаю я. Это пугает меня еще больше.
– Куда вы меня ведете? – спрашиваю я, когда мы оказываемся на улице, но мои проводники тоже молчат. Мы идем друг за другом: сначала секретарь, за ним – солдат, потом – я, а за мной – второй стражник. Наша процессия проходит через залитую солнцем площадь к тюремному блоку. Там, в тени высоких стен, нас ждут три человека. Когда мы подходим ближе, я с удивлением понимаю, что одна из них – Мария.
Она бледна. Веки опухли – она явно плакала. Руки связаны на животе.
Солдаты начинают связывать и меня, не прерывая напряженного молчания, а затем нас ведут к низкой черной двери. Я узнаю ее, эту дверь я вижу не реже двух раз в день, когда нас выводят из камеры и когда мы идем обратно, но прежде я не задумывалась, что за ней прячется. Теперь я вижу его: темный коридор, так похожий на тот, что был в монастыре в Урдаксе. Тот же затхлый запах, те же зарешеченные проемы, то же глухое эхо, когда солдаты ступают в темноте своими высокими сапогами. Может, это секретная тюрьма? Неужели нам предстоит отбывать наказание здесь, в этом полумраке?
Но солдаты ведут нас дальше, в конец коридора, к тяжелой деревянной двери, которую почти что торжественно открывает секретарь. Нас толкают через порог, мы спотыкаемся и оказываемся в помещении настолько большом и темном, что я не могу разглядеть дальнюю стену. Сквозь три маленьких окошка, расположенных на уровне площади, сюда попадает солнце. Помимо этого, свет исходит лишь от нескольких мерцающих факелов, из-за которых кажется, будто сводчатый потолок движется, словно я стою в брюхе большого голодного животного.
Под окнами, за длинным столом, сидят трое мужчин: Балле, Бесерра и представитель епископа. Еще два места пока никто не занял. Писарь легонько кланяется всем троим, а затем быстро опускается на свой стул в конце стола.
Последнее кресло, конечно же, предназначено для Салазара. Пожалуйста, пусть он придет поскорее.
Мы с Марией сидим рядом на деревянной скамейке. По сути, это просто доска, лежащая на двух железных опорах. Никто ничего не говорит, но я чувствую беспокойство и раздражение.
Вдруг дверь открывается. Это Салазар? Я с надеждой смотрю в сторону входа.
Но это не Салазар. В комнату заходит крепкий мужчина в кожаном фартуке на голое тело. У него короткая стрижка и огромные руки. Он широкими шагами подходит к столу, и Бесерра, который рядом с ним выглядит немощным и иссохшим, как дерево зимой, сразу же начинает негромко, но с упреком что-то ему выговаривать. Балле тоже вмешивается в разговор. Писарь не участвует: он полностью сосредоточен на бумагах, лежащих перед ним. Представитель епископа также держится в стороне и нервно оглаживает свой второй подбородок.
– Но, господа, при всем уважении, – полушепотом произносит мужчина в кожаном фартуке. – Если вы меняете свои планы в последнюю минуту, едва ли вы можете винить меня в том, что я не успел все подготовить, не так ли? Если бы вы предупредили меня заранее…
– Просто подготовьте все, господин палач, – холодно отвечает Балле. – И побыстрее, пожалуйста.
Господин палач?
В панике я смотрю на Марию.
– Нас что…
Мария уже рыдает. «Будут пытать», – беззвучно шепчет она своими красивыми губами.
Но Салазар же мне улыбался! Все было кончено! Квака сама сказала: «Все, с твоим делом разобрались»…
– Я буду стараться, но я не всесильный, – говорит палач. – Это займет некоторое время, господа.
– Просто подготовьте, – повторяет Балле.
– И помните, что наше время дорого, – недовольно добавляет Бесерра. Никто больше не утруждает себя шепотом.
– Нам все равно надо дождаться дона Алонсо, – пытается их примирить епископский посол. – Честно говоря, я удивлен, что его нет, обычно он крайне пунктуален. Вы уверены, что ваше письмо дошло до него?
– Я лично положил письмо ему на стол, – отвечает Балле. – Но вы же знаете нашего друга, господин представитель епископа, он пунктуален, когда ему это удобно, но зачастую строптив.
Они снова замолкают. Палач уходит.
Мария толкает меня локтем в бок.
– Пожалуйста, сознайся сейчас, – шепчет она дрожащим голосом. – Ты ведь тоже этого не хочешь?
От злости я на мгновение забываю про свой страх.
– Что? Я должна признаться в твоей лжи? Матерь Божья, ты и правда ненормальная. Нет, Мария, ты сама навлекла все это на себя. И на меня. Может, лучше ты признаешься в своей лжи, а, тварь ты этакая?
Мария опускает заплаканные глаза.
– Как думаешь, будет очень больно? – шепчет она мгновение спустя.
– Да, – коротко отвечаю я. – И эта боль никогда не проходит, если верить Кваке и остальным.
Теперь она начинает тихо стонать. Переминается, ерзает на скамейке, умоляюще смотрит на Балле своими большими глазами, но тот отводит взгляд.
– Уведите ее, – приказывает он, когда ее вой становится громче.
Когда солдаты хватают ее, она сопротивляется, но безрезультатно.
– Как же раздражает это ожидание, – злится Балле. – У меня больная печень, и мне надо питаться в одно и то же время. Уже предчувствую, как из-за всего этого собьется мой график.
– Мы можем попросить принести еду сюда, – предлагает Бесерра.
Посол с недоумением косится в их сторону.
– Честно говоря, мне это кажется не особо уместным.
Снова наступает тишина.
Я мерзну. Тоненькие волоски у меня на руках и ногах встают дыбом. Прямо над моим правым плечом с потолка свисает паук. Он медленно опускается на паутинке ко мне на рукав. Сначала паук не шевелится, как бы размышляя, куда это он приземлился, а затем тихонько сползает вниз. Я не люблю пауков, но здесь, в этом темном подвале, он кажется единственным живым существом, которое не настроено ко мне враждебно. Там, где заканчивается подвернутый рукав, паук снова замирает. Сперва проходит по краю ткани, но в конце концов перешагивает на голую кожу. Его лапки немного щекочутся, как будто кто-то очень нежно дует мне на руку. У веревки на запястье он снова останавливается. Похоже, занервничал. Три раза предпринимает попытку проползти по жесткой веревке, а затем перебирается на ладонь. Ползет по большому пальцу и обратно. По костяшкам к мизинцу, а нет, сначала на указательный палец, прямо к подушечке… И по новой ниточке обрывается в пустоту. Проплывает мимо моих коленей и приземляется на пол.
Прощай, друг.
Наблюдая за пауком, я слышу громкий, резкий звук. На мгновение темный пол с его мерцающими тенями становится очень светлым, настолько светлым и белым, что глазам больно. Снова гудки, спокойные и знакомые, а на фоне – шум, как будто ветер играет с кронами деревьев. И в этом потоке звуков я снова слышу голоса.
– Это длится уже несколько недель. Она либо спит, либо бредит.
– Это не бред, она рассказывает нам историю.
– Что за чушь! Может, причина этому – ваш несерьезный подход?
– И вы вызвали меня в такую даль, чтобы сообщить об этом?
– Да нет… В смысле сделайте что-нибудь. Верните ее. Есть же всякие приемчики, да? Гипноз там, например.
– Приемчики… Вы можете говорить с ней, это помогает. Расскажите ей о прошлом. Скажите, что любите ее.
– Глупости. Вы взгляните на нее, посмотрите, как она лежит, она в отключке. И не слышит нас.
– Она нас слышит. Я видела, как шевелились ее веки, когда упал табурет.
«Спрятаться в своих мыслях» – так сказала Лола. Я могу убежать в этот белый туман и представить, что за ним находится другой, безопасный мир, с людьми, языка которых я не понимаю, но которые примут меня доброжелательно, если я переступлю через бумажную стену и пойду к ним. Возможно, я не всегда понимаю, что они говорят, но, кажется, их голоса пробуждают нечто, спрятанное глубоко внутри меня.
Снова входит палач, за ним идут четыре солдата, которые несут два стола. Позади них идет пятый – с охапкой палок и каких-то веревок.
– Получилось, – говорит палач. – Мы раздобыли два стола и нужное количество гаррот[33]