Когда лизание прекращается, возвращается дребезжание, но только на мгновение.
– Теперь мы действительно движемся в верном направлении, она уже не так далеко. Когда я ее мыла, она реагировала на легчайшие прикосновения.
– Да, я тоже это заметил. Она изо всех сил старается вернуться.
– А ты прилежно все записываешь.
– Да, как бы тяжело это иногда ни было. Но ее история должна быть услышана. Это просто необходимо.
Уверена, я слышала этот голос прежде.
Квака все еще сидит рядом со мной.
– Что ты на меня так смотришь? – улыбаюсь я.
– Да просто, – улыбается она в ответ. – Как ты?
– Думаю, уже лучше.
Сквозь маленькие окна нашу камеру освещает солнце.
– Где все?
– Работают.
– Ах да, точно. – Я делаю глубокий вдох. – Хорошо, что ты здесь, Квака. И что ты знаешь, каково оказаться там… внизу. Хотя бы рассказывать не придется, что со мной было, ты и так понимаешь.
– Но как раз это и надо делать, надо рассказывать, – серьезно говорит Квака. – Если мы все будем молчать, никто не узнает, что именно происходит. Мы должны говорить, мы должны раструбить об этом по всему миру, Май. Собраться в большую группу и всем обо всем рассказать. Только тогда это прекратится. Может быть. Со временем.
Возможно, она права.
«Сейчас самое время рассказать ей о картах», – внезапно думаю я.
– Пожалуй, я могу тебе это рассказать, Квака, потому что скоро все и так выплывет наружу. Мария и правда забрала у тебя карты, но потом она спрятала их ко мне в постель. А затем привела Балле и еще кого-то в нашу камеру.
Квака смотрит на меня, выпучив глаза.
– И что было?
– Я сказала, что это правда. Что они мои. Но Салазар мне не поверил. Он заставил меня доказать это. – На губах у меня появляется улыбка. – Наверное, ты догадалась, какую карту я ему описала.
Квака не говорит ни слова. Она неподвижно сидит рядом со мной и с недоумением смотрит на меня.
– Я собиралась держаться этой версии, – грустно говорю я. – Ради тебя. Но вчера… Один человек спросил, не защищаю ли я кого-то, и я думаю… я сказала, что мы вместе нашли карты. В постели мертвой женщины. А потом, кажется, я упомянула твое имя. – Я умоляюще смотрю на нее. – Ты сможешь простить меня, дорогая Квака?
На долгое, долгое время воцаряется тишина.
– Тебе не за что извиняться, – наконец отвечает она. – В конце концов, это были мои карты. Достаточно того, что ты…
Два или три раза ей приходится откашляться, прежде чем она находит в себе силы продолжить. Она придвигается чуть ближе и гладит меня по волосам.
– Никто никогда не делал для меня ничего такого. Спасибо, дорогая Майте. Спасибо, спасибо тебе.
Я знаю, что она будет гладить меня по волосам, пока я не засну. Где-то далеко-далеко звучит музыка, прекрасная музыка. Гудки плавно уходят на задний план. Мне кажется, будто я парю.
– Как думаешь, это ее встревожит?
– Нет, конечно, нет. Только взгляните, ей это нравится, она успокаивается.
– Я играл для нее эту мелодию, когда она ложилась спать. Но теперь…
– Все будет хорошо, я уверен.
– Спасибо… Ты хороший парень. Ей с тобой повезло.
Вдруг в нашей камере оказываются солдаты. Солнце зашло; должно быть, уже вечер. Но вечер какого дня? Мне кажется, я спала очень долго.
До этого момента Квака по-прежнему сидела рядом с моей кроватью, но вот она встает. Она протягивает Лоле миску с мокрыми повязками.
– Давай теперь ты, Ло.
Затем она подходит к стражникам и говорит:
– Пожалуйста, не связывайте меня. Я сама пойду с вами.
Солдаты смотрят на нее в изумлении.
– Дамочка, тебя совесть замучила? – веселится один. – Не переживай, мы здесь лишь для того, чтобы объявить о визите высокопоставленного гостя. Да посмотреть, достаточно ли прилично вы все одеты.
Он открывает дверь, и входит Салазар. Лола и сестры отскакивают назад. Квака, как защитница, встает передо мной, сложив руки на груди и твердо расставив свои короткие ноги.
– Я пришел узнать, как у тебя дела, – говорит он, выглядывая из-за Кваки. – И выразить тебе свои соболезнования.
Я хочу подняться, но он жестом показывает, чтобы я не вставала.
– Этого не должно было случиться, – говорит он. Четыре пары глаз враждебно смотрят на него.
– Вы же сами этого хотели, – неожиданно отчетливо отвечаю я.
– Нет, – говорит он, сделав небольшую паузу. – Я против пыток; они жестоки и почти всегда приводят к недостоверным признаниям. Я сказал это тогда, потому что считал маловероятным, что Балле позволит пытать прекрасную Марию. Она с ним… – Он хмурится и не заканчивает мысль. – Но я надеялся, что до нее дойдут слухи о моем предложении и она откажется от своих слов. – Он смотрит сверху вниз, прямо мне в глаза. – Прости. Это было глупо.
– И опасно, – говорит Квака.
Он молча осматривает мои раны.
– Да, погляди хорошенько, – шипит Лола. Она выглядит так, будто у нее вот-вот случится приступ гнева.
– Хорошая новость, – говорит наконец Салазар, – это то, что теперь тебя точно оправдают. Оправдательный приговор ad cautelam[34], на основании разумного сомнения[35]. Я уже написал свое заключение в трибунал.
– А они так и послушаются? – язвит сестра-плевака.
Салазар поворачивает голову в ее сторону, быстро кивает, здороваясь с ней, как будто не замечал ее до этого, и спокойно отвечает:
– Абсолютно. Безо всякого сомнения.
– Ах да? И с чего бы это? – спрашивает Квака. Теперь мои сокамерницы стоят передо мной полукругом. Воинственные и бесстрашные.
– Было нарушено довольно много правил, – объясняет Салазар. – Во-первых, допрос под давлением – пытка – требует единогласного решения трибунала. Его не было, потому что я голосовал против. Поэтому приговор должен был быть передан в Верховный совет для принятия окончательного решения.
Сестры фыркают.
– Кроме того, на допросах под давлением должны присутствовать все инквизиторы. Этого тоже не произошло – второе нарушение правил. Поэтому для многих будет очень болезненно, если Верховный совет все же рассмотрит этот вопрос повторно. А так и будет, если трибунал не согласится с моим заключением.
Квака делает шаг вперед. Теперь она находится так близко к Салазару, что может дотронуться до него.
– А как же карты? – с достоинством спрашивает она.
Салазар улыбается.
– Госпожа, я понимаю, к чему вы клоните. К сожалению, откуда взялись карты, навсегда останется для нас загадкой. Если инквизиция выполняла свою работу должным образом – а мы уверены, что так оно и было, – то невозможно, чтобы заключенный тайно пронес личные вещи в свою камеру после обыска. Поэтому я советую трибуналу окончательно оставить вопрос с картами.
– Навсегда? – нетерпеливо спрашивает Квака.
– Навсегда.
Он идет к двери, но у меня остался один вопрос: – А Мария? Как она?
– За ней ухаживают сестры-клариссы, – отвечает он. – Она отказалась от всех своих обвинений, и теперь ее могут привлечь к ответственности за дачу ложных показаний, но до этого вряд ли дойдет. Ее рвение в вопросах веры до сих пор высоко ценится кое-кем. Как и ее красота.
Затем, быстро поклонившись, он уходит.
– Подонок! – кричит плевака ему вслед.
Но Квака продолжает долго смотреть на дверь, и, даже когда она возвращается к нам, мы видим, насколько она поражена.
– У него доброе сердце, – ошеломленно произносит она.
Впервые после приезда в Логроньо я чувствую, что могу спать спокойно и беззаботно. Кажется, я уже почти сплю.
Не веря в происходящее, я вижу, как в тумане исчезают сначала сестры, потом Лола и, наконец, Квака.
У меня больше ничего не болит. Шум в ушах больше не раздражает, а скорее напоминает о море в хорошую погоду.
35
Я больше не понимаю, где я. Я заблудилась в мире, который иногда вроде бы и узнаю, но это чувство постоянно пропадает. Чем дольше я хожу и ищу, тем больше предметов теряется, как будто я попала на рисунок, который медленно стирают. То, что остается, постоянно видоизменяется. Например, была деревянная лестница, широкая, с резными листьями и цветами на перилах, но когда я начала подниматься по ней – не касаясь ступеней, что тоже было странно, – она стала узкой и окрасилась в желтый.
Возможно, это все из-за голоса. Сначала я подумала, что со мной говорит Бог, что это Он читает из великой книги смертных, но теперь мне кажется, что этот голос я уже слышала прежде, хоть и не знаю где. Он лишь перечисляет имена, снова и снова одни и те же, которые кажутся мне странными и незнакомыми. Оскар Лопес. Вард Лейдеман. Элли Вохелзанг. Альдо и Пабло Патс. Танги Вермейр. Одри Патс.
Иногда голос рассказывает истории. Например, о девушке в поезде. Когда я впервые услышала, как он произносит это слово – поезд, – для меня это был лишь набор звуков, как будто что-то шипит. Теперь я понимаю, что поезд – это большое транспортное средство, хотя не помню, как и когда я это узнала. Осознание пришло внезапно, и в тот же миг это простое сочетание звуков уступило место образу: повсюду люди, повсюду шум.
Когда я открываю глаза, я вижу белый свет, он ослепляет, так что мне тут же приходится закрывать их снова. Это рай, думала я вначале, когда верила, что со мной говорит Бог. Теперь я в этом не уверена.
Я перестала размышлять, потому что, стоит мне об этом подумать, стук в голове усиливается.
Вот бы этот шум исчез, особенно резкие металлические звуки, но и голоса тоже, громкие высокие голоса. И эти непрекращающиеся гудки, которые звучат так близко, что иногда кажется, будто они раздаются в моей собственной голове.
Я уверена, что когда-то здесь было большое здание, окружавшее площадь. Сначала с рисунка стерлась она. Я было подумала, что ее накрыло слоем снега, что из-за этого она кажется стертой, но по снегу можно ходить, а по стертой площади – нет, как я обнаружила. Ты все идешь и идешь, но все вокруг белое, и ты не можешь никуда убежать, а лишь возвращаешься туда, где осталось несколько стен. Вот стена с той ужасной маленькой дверью, единственной, которая уцелела. Я не могу смотреть на нее без того, чтобы на глаза наворачивались слезы, а сердце болезненно колотилось.