– Я обещаю сделать все возможное, чтобы предотвратить эту встречу.
– Ответьте на простой вопрос: если ОО решили во что бы то ни стало подстроить встречу, сможете ли вы это остановить?
– Нет.
– Я так и думал.
– Я не оправдываю ваших ожиданий, не так ли?
– Не оправдываете. Однако существует обстоятельство, способное изменить мою позицию.
– Ага. Какое же?
– Загляните в разум этого ублюдка.
– Не могу, Циллер.
– Почему?
– Это одно из крайне немногочисленных более или менее нерушимых правил Культуры. Практически закон. Будь у нас законы, это установление открывало бы кодекс.
– Но все же лишь более или менее нерушимых?
– Его нарушают крайне, крайне редко, и ослушник подвергнется всеобщему остракизму. Некогда существовал корабль по имени «Серая зона». Он практиковал подобное, и в результате получил прозвище «Мозгодрал». Даже в каталогах он значится именно под этим прозвищем, а исходное название, избранное им самим, указано только в примечаниях. Запрет на самостоятельно выбранное имя в Культуре не практикуется и в данном случае представляет собой уникальное в своем роде оскорбление. Корабль исчез какое-то время назад, предположительно покончил с собой, осознав всю постыдность своего поведения и не вынеся презрения товарищей.
– Я всего лишь прошу заглянуть в мозг животного.
– В том-то все и дело. Это так легко, и это так мало значит. Тем не менее, воздерживаясь от подобного поступка, мы оказываем великую честь нашим биологическим предкам. Это табу символизирует наше к ним уважение. Я не могу удовлетворить вашу просьбу.
– Вы не хотите.
– Это практически одно и то же.
– Но вы на это способны.
– Разумеется.
– Тогда сделайте это.
– Зачем?
– Потому что иначе вы меня на концерте не увидите.
– Знаю. Я имел в виду, что мне вообще там искать?
– Истинную причину его визита.
– Вы действительно считаете, что его послали причинить вам вред?
– Такая вероятность существует.
– А что помешает мне пообещать, что я исполню вашу просьбу, а на самом деле ничего не сделать? Я ведь могу сказать, что заглянул в его разум и ничего не обнаружил.
– Я бы заручился вашим словом, что вы действительно исполните мою просьбу.
– Вам должно быть известно, что обещания, данные под принуждением, силы не имеют?
– Да. Между прочим, вы могли бы об этом и не упоминать.
– Я не хочу вас обманывать, Циллер. Это тоже бесчестно.
– В таком случае похоже, что на концерт я не пойду.
– Надеюсь, что пойдете. Я приложу все усилия, чтобы вас уговорить.
– Не важно. Лучше проведите еще одну викторину. Победителю достанется дирижерская палочка.
– Интересная мысль. А сейчас я сниму звуковое поле. Давайте посмотрим на дюнные гонки.
Аватар и челгрианин отвернулись друг от друга и подошли к остальным, стоявшим у парапета обзорной площадки краулера, служившего передвижным банкетным залом. Ночное небо затянули облака. В такую погоду у дюнных оползней Эфильзивейз-Реньеанта собирались толпы желающих полюбоваться биолюминесцентным сэндбордингом.
Дюны эти не были обычными барханами: они представляли собой гигантские песчаные пласты, образующие трехкилометровый переход с одной Плиты на другую там, где песок с одного берега Великой Реки сдувало по направлению вращения орбиталища в пустынные области более низкого континента.
В любое время суток по дюнам катались, скользили и съезжали на лыжах, песчаных плотах или досках, но лишь самыми темными ночами здесь можно было любоваться удивительным зрелищем. В дюнах обитали крошечные существа, подобные биолюминесцентному планктону, и в темное время суток их сияние озаряло следы в разворошенном песке, оставляемые на огромном склоне любителями сэндбординга.
В такие ночи хаотичные спуски в вольном стиле, которыми наслаждались лишь сами сэндбордисты и случайные наблюдатели, обычно старались преобразовать в упорядоченное представление, поэтому, когда темнело и на обзорных площадках передвижных баров и ресторанов собиралось достаточное число зрителей, сэндбордисты и песколыжники начинали спуск с вершины дюн в заранее установленном порядке, обрушивая песчаные каскады широкими лентами и зигзагами мерцающего света, будто волны медленного призрачного прибоя, и прокладывали по шелестящему песку искристые трассы бледно-голубых, зеленых и алых огоньков, мириады ожерелий зачарованной пыли, сверкающих в ночи линейными изображениями галактик.
Циллер некоторое время наблюдал за сэндбордистами, а потом со вздохом произнес:
– Он здесь, не так ли?
– В километре отсюда, – подтвердил аватар. – Немного выше, на другой стороне трассы. Я слежу за ситуацией. Его сопровождает еще один я. Вы в полной безопасности.
– Если вы ничего больше не можете сделать, постарайтесь, чтобы мы с ним ни при каких обстоятельствах не сближались тесней, чем сейчас.
– Понятно.
12. Угасание эха
– И никакой территориальности.
– Надо полагать, здесь столько места, что они могут себе это позволить.
– Как ты думаешь, я старомоден, если меня это тревожит?
– Нет. По-моему, это вполне естественная реакция.
– У них всего слишком много.
– За возможным исключением подозрительности.
– А вот в этом у меня уверенности нет.
– Знаю. Ну да ладно, поживем – увидим.
Квилан притворил дверь без замка, ведущую в его апартаменты, повернулся и взглянул под ноги, на мостовую галереи в тридцати метрах внизу. Люди прохаживались среди зелени, у прудов, киосков и баров, ресторанов и – гм, чего еще? Магазинов, выставок? Подобрать названия этим заведениям было сложно.
Ему выделили апартаменты на верхнем этаже центральной галереи города Аквиме. С одной стороны открывался вид на город и залив. С другой, и, в частности, из этой застекленной прихожей, – на саму галерею.
Высокогорное расположение Аквиме означало сравнительно суровые зимы, поэтому бóльшую часть времени горожане проводили в закрытых помещениях; вместо улиц под открытым небом, как в местах с мягким климатом, здесь были галереи, перекрытые сводчатыми потолками из самых разнообразных материалов, от старинного стекла до силовых полей. Даже в самую лютую пургу, вот как сейчас, город можно было пересечь из конца в конец, не выходя на открытое пространство и не заботясь о теплой одежде.
Апартаменты находились выше уровня снегопада, сужавшего видимость до нескольких метров, и вид за окнами невольно впечатлял. Город возвели в умышленно архаичном стиле, преимущественно из камня. Здания – красные, бежевые, серые или розоватые – венчали высокие шатровые крыши, устланные черепицей разных оттенков синего или зеленого. Полосы лесов, длинными пальцами тянувшиеся почти к самому сердцу города, добавляли в эту картину новые синие и зеленые тона и вместе с галереями кроили город на кварталы неправильной формы.
Чуть дальше, в нескольких километрах отсюда, обычно блестели под утренним солнцем доки и каналы. За ними, по направлению вращения орбиталища, на пологом горном склоне, уходящем к окраинам города, в ясную погоду виднелись контрфорсы и башенки причудливо украшенного здания, где жил Махрай Циллер.
– А почему бы нам просто не явиться к нему домой?
– Не получится. Узнав, что я прибуду в город, он потребовал, чтобы его жилье снабдили замками. Что произвело слегка скандальный эффект.
– Может, и нам замки навесить?
– Пожалуй, лучше воздержаться.
– Как знаешь.
– Не стоит делать вид, будто нам есть что скрывать.
– Да, лучше не возбуждать подобных подозрений.
Квилан распахнул окно, впустив в апартаменты шум галереи. Послышалось журчание воды, смех и разговоры, птичьи трели и музыка.
Он смотрел, как проносятся под ним дроны и люди на антигравах; кто-то приветственно помахал ему из окна на противоположной стороне галереи; рассеянно помахав в ответ, он вдохнул аромат духов и какие-то кухонные запахи.
Он перевел взгляд на крышу – не из стекла, а из какого-то другого идеально прозрачного материала (из какого именно, можно было уточнить у ручки-терминала, но Квилан этим не озаботился) – и напряженно вслушался, однако завывания ярящейся вьюги в апартаменты не доносились.
– Им нравится обитать в изоляции?
– Да.
Он припомнил галерею на Челе, в Шаунесте, не слишком отличную от этой. Еще до свадьбы, примерно через год после знакомства. Они шли рука об руку и остановились у окна ювелирного магазина. Квилан рассеянно глядел на выставленные в витрине украшения и размышлял, не купить ли какое-нибудь ей в подарок. А потом услышал от нее тихо, едва различимо, с каким-то сдержанным восхищением:
– Ммм, ммм, ммм, ммм.
Вначале он решил, что она над ним подтрунивает, но через миг осознал, что она, напротив, произносит это непроизвольно.
Как только он это понял, его сердце преисполнилось любовью и восторгом; он обернулся и порывисто обнял ее, смеясь при виде удивленного, сконфуженного, мимолетно счастливого выражения.
– Квил?
– Извини. Да.
Снизу, с мостовой, донесся смех – звонкий, глубокий, беззастенчивый, чисто женский смех. Квилан слушал, как перекатывается эхо в замкнутом пространстве галереи, и вспоминал место, где эха вовсе не было.
Всю ночь перед отлетом они пьянствовали – эстодьен Висквиль с многочисленной свитой, белошерстый громила Эвейрл и он, Квилан. На следующее утро Эвейрл, хохоча, согнал Квилана с постели и заставил принять холодный душ. Едва Квилан пришел в себя, его тут же затолкали в СВВП, который доставил их на аэродром суборбитальников; оттуда они отправились на экваториальный космодром, где пересели на коммерческий рейс до небольшого орбитального модуля. Там уже ждал демилитаризованный военный корабль, бывший приватир. Похмелье Квилана еще не успело полностью рассеяться, а они уже покинули систему и двинулись в глубокий космос. Тогда он понял, что избран для непонятной пока миссии, и вспомнил, что именно случилось накануне.