Именно по этой причине гегемонизирующие и просто агрессивные виды, не говоря уж про чрезмерно любознательные цивилизации вроде Культуры, после знакомства с аэросферами, как правило, благоразумно воздерживались от попыток их завоевания или чересчур близкого изучения.
Те же слухи, подкрепленные противоречивыми сведениями, имеющимися у Старших Рас, намекали и на то, что некогда какие-то виды попытались не то присоединить огромные странствующие миры к своей империи, не то заслать туда какие-то исследовательские аппараты даже против явно выраженной воли левиафавров и мегалитических и гигалитических сфер. Означенные виды либо быстро вымерли, либо постепенно исчезли из более поздних исторических документов, и было достоверно подтверждено, что темпы их исчезновения оказались куда быстрее, а степень вымирания – значительно выше, чем аналогичные статистические показатели у видов, в чьей истории не значилось попыток настроить против себя обитателей – а следовательно, и хранителей – аэросфер.
Квилан задумался, нет ли контактов между предшественниками аэросфер и Предшествующими Чела. Возможна ли связь между Сублимированными двух (или более) видов?
Кто знает, каким образом мыслят и взаимодействуют Сублимированные? Кто знает, как работает чужацкий разум? Да в общем-то, если уж на то пошло, – кто может заявить, что постиг принципы работы разума своих собратьев?
Наверное, на все эти вопросы ответ один – Сублимированные. А в таком случае понимание, к сожалению, односторонне.
От него требовали чуда. Его отправляли на массовое убийство. Он попытался заглянуть в свое естество – и задумался, не прислушиваются ли к его мыслям челгриане-пюэны, не наблюдают ли за образами, проплывающими в его мозгу, не измеряют ли степень его приверженности заданию и не взвешивают ли его душу на своих незримых весах. И чуть-чуть – самую малость – устыдился, сообразив, что хоть и не верит в свою способность творить чудеса, но без малейших колебаний готов совершить геноцид.
Той самой ночью, в полудреме, он припомнил ее комнату в университетском общежитии, где они познали друг друга, где он познал ее тело лучше своего собственного, лучше, чем что бы то ни было и кого бы то ни было (во всяком случае, лучше, чем что бы то ни было из намеченного к изучению), познал ее и во тьме, и на свету и раз за разом вкладывал семя в сосуд.
Воспоминание было бесполезным. Однако он помнил комнату, видел темное пятно тела, когда она порою, поздно ночью, бродила во мгле, что-то выключала, гасила благовонный фитиль, прикрывала окно от дождя. (Однажды она принесла какие-то старинные записи эротического содержания, выполненные узелковым письмом, попросила себя связать, а потом связала его – и он, всегда полагавший себя обыкновенным юношей и грубовато бахвалившийся своей нормальностью, осознал, что сексуальные игры – отнюдь не забава исключительно слабаков и дегенератов.)
Он видел, как тень ее тела скользит по лабиринту огней и отражений комнаты. Здесь и сейчас, в этом странном мире, спустя много лет, за тысячи световых от тех счастливых времени и места, он представил, как поднимается и пересекает комнату, как идет от спального помоста в дальний угол. Там, на полке, стояло – когда-то стояло – серебряное блюдечко. Иногда, желая остаться абсолютно обнаженной, она снимала кольцо, подаренное матерью. И его долгом, его почетной миссией было взять из ее рук золотое украшение и положить его в серебряное блюдечко.
– Ну что, мы готовы?
– Да, готовы.
– Посылай.
– Да… Нет.
– Гм. Ну ладно, давай снова. Думай о…
– Да. О чашке.
– Эстодьен, а прибор точно исправен?
– Да.
– Значит, дело во мне. Я просто не… Нет во мне этого. – Он уронил кусочек хлеба в суп и горько рассмеялся. – Или, наоборот, оно во мне, а я не могу его выпустить наружу.
– Терпение, майор. Терпение.
– Ну что, мы готовы?
– Да-да, готовы.
– Итак… Посылай.
– Я… Постойте. Я вроде бы ощутил…
– Да!!! Эстодьен!!! Майор Квилан! Получилось!
Из трапезной стремглав примчался Анур.
– Эстодьен, а что моя миссия даст нашим союзникам?
– Не знаю, майор. По-моему, нас не должен волновать ответ на этот вопрос.
Двухместная шлюпка-модуль, принадлежавшая «Гавани душ», парила в открытом космосе за пределами аэросферы.
Небольшой аэростат, в день приезда доставивший их от аэросферного портала, взял Квилана и Висквиля в обратный путь. Они снова прошагали по словно бы отвердевшему воздушному туннелю, на сей раз к шлюпке. Она отплыла от портала и принялась набирать скорость, направляясь к одному из луносолнц, служивших аэросфере источниками света. Когда оно подошло ближе, стало заметно, что свет льется из огромного пологого кратера, занимающего примерно половину видимой поверхности. Светило походило на пылающее око какого-то зловещего божества.
– Главное, майор, что, судя по всему, их устройство работоспособно, – заключил Висквиль.
Они провели десять испытаний с холостыми боеголовками, размещенными в душехранительнице. После первой успешной попытки Квилан около часа не мог добиться того же результата, но затем Переместил два заряда, один за другим.
Чашку начали переставлять по разным отсекам «Гавани душ»; после двух неудачных попыток Квилан стал уверенно Перемещать пылинки в любое место. На третий день он предпринял и провел только два Перемещения – из конца в конец корабля. На четвертый день Квилану надлежало испытать свою новообретенную способность за пределами «Гавани душ».
– Мы высадимся на эту луну, эстодьен? – спросил он, глядя, как гигантский спутник заполняет поле зрения.
– Скорее, рядом с ней. – Висквиль указал куда-то пальцем. – Вон там, видишь?
Крошечная серая точка, едва заметная в потоках света, льющихся из кратера, проплыла по краю луносолнца.
– Вот куда мы направляемся.
Объект походил на нечто среднее между кораблем и станцией и вполне мог быть тем или другим. Скорее всего, его создала какая-то из тысяч Вовлеченных цивилизаций ранней стадии. Странная конструкция из серо-черных овоидов, сфер и цилиндров, соединенных толстыми распорками, медленно двигалась по орбите вокруг луносолнца – так, чтобы не попадать в широкий световой луч, исходящий со стороны, обращенной к аэросфере.
– Никому не известно, кто это построил, – сказал Висквиль. – Станция находится тут уже десятки тысяч лет, и те, кто впоследствии предпринимал попытки исследования аэросферы и ее луносолнц, раз за разом модифицировали ее под себя. А теперь некоторые секции приспособлены и для нас.
Модуль скользнул в ангар рядом с самой большой сферой и опустился на пол; двери ангара сомкнулись, помещение наполнилось воздухом.
От фюзеляжа модуля отделился купол; они вышли в ангар, где было холодно и пахло чем-то едким.
Два больших дрона в форме сдвоенных конусов влетели через другой воздушный шлюз и зависли по обе стороны от прибывших.
На этот раз Квилан не услышал голоса в голове. Одна из машин – он так и не понял, какая именно, – издала глубокое гудение, сложившееся в слова:
– Эстодьен, майор, сюда.
Они последовали за автономниками по коридору и, миновав несколько массивных дверей с зеркальным покрытием, вышли в широкую галерею с одним-единственным окном, длинной лентой огибающим стены. Галерея напоминала обзорный купол океанского лайнера или звездного крейсера. Они прошли вперед, и Квилан сообразил, что окно – или экран – гораздо выше и глубже, чем кажется на первый взгляд.
Иллюзия стекла или экрана пропала, как только он осознал, что лента окна – на самом деле поверхность медленно вращающегося огромного мира. Под и над нею слабо мерцали звезды; пара более ярких тел, чуть крупнее светящихся точек, наверняка была планетами той же системы. Звезда, освещавшая мир, очевидно, располагалась почти позади наблюдателя.
Мир выглядел до странности плоским – как если бы кожуру колоссального плода небрежно распластали и бросили среди звезд. Сверху и снизу поверхность окаймляло полупрозрачное серо-голубое сияние гигантских ограждающих стен, а саму поверхность на равном расстоянии пересекало множество бурых, белых и – в центре – темно-серых вертикалей. Эти исполинские горные хребты тянулись от верхней до нижней стены вдоль всего мира, разделяя его на несколько десятков секций.
Между хребтами в примерно равных соотношениях простирались океаны и суша: местами островные континенты и крупные архипелаги островов помельче, окруженные морями разных оттенков синего и зеленого, а местами, от верхней до нижней стены, – огромные зеленые, бежевые, желтые и красно-коричневые прямоугольники, кое-где усеянные морями, но неизменно пересекаемые где извилистой нитью, где пучком едва различимых волокон, которые зеленовато-синими завитками покрывали рыжевато-охряное полотно суши.
Скопления облаков клубились, завихрялись, вздымались волнами, изгибались дугами, рассыпались клочьями, рассеивались туманными пятнами и точками и складывались в хаотические узоры, нанося небрежные разводы и четкие мазки на холст суши и вод.
– Вот что вы увидите, – прогудел один из автономников.
Эстодьен Висквиль потрепал Квилана по плечу.
– Добро пожаловать на орбиталище Масак, – произнес он.
– Гюйлер, их пять миллиардов. Мужчин, женщин и детей. Нам предстоит совершить ужасающее злодеяние.
– Да, но мы не пошли бы на это, если бы они не совершили подобного злодейства по отношению к нам.
– Они? Вот эти люди, Гюйлер? Вот эти самые жители Масака?
– Да, Квил, эти люди. Ты их видел. Ты с ними разговаривал. Как только им становится известно, откуда ты родом, то они сдерживаются, опасаясь тебя оскорбить, хотя на самом деле неприкрыто гордятся глубиной и размахом своей хваленой демократии. Они кичатся своей полной сопричастностью, гордятся своим правом голоса и правом протеста в случае несогласия с предлагаемым курсом. Так что да, вот эти люди. Они разделяют коллективную ответственность за деяния своих Разумов, включая Разумы секций Контакта и Особых Обстоятельств. Они сами все так устроили, они так хотели. Здесь нет невежественных и эксплуатируемых, нет Невидимых или угнетенных тружеников, навеки подчиненных прихоти господ. Здесь все господа, все до единого. Здесь все имеют право выражать свое мнение по любым вопросам. И в полном соответствии с их же драгоценными законами именно эти люди несут ответственность за случившееся на Челе, даже если тогда о подробностях знали лишь немногие.