– Хватит, – говорит Петер Кант и выглядит еще бледнее, косится на корзину для бумаг у двери, и Тим замечает, что тот борется с тошнотой, он надеется, что его не вырвет прямо на стол. Такое случалось с мужьями неверных жен и прежде, и Ана Мартинес считает, что это не входит в ее обязанности, вытирать блевотину обманутых супругов, пусть каждый детектив сам убирает за своим клиентом.
Канту удалось сдержать тошноту. У него дергается бровь, и кажется, что он постарел на десять лет буквально за несколько секунд. Такую цену приходится платить за переоценку своей жизни, за знание о том, о чем человек, быть может, не хочет знать, и его мысли, наверное, быстро сменяют друг друга.
Что мне теперь делать? Что сказать ей, и какие будут последствия? Бросит ли она меня, хочет ли она этого? Может быть, избить ее? Вышвырнуть на улицу? Развестись, что там говорится в брачном контракте, о, черт, надо было составить контракт. И каким будет одиночество, пустая кровать, когда я мысленно протягиваю к тебе руку и вижу тебя рядом с другим мужчиной, моложе и красивее? Как ты могла, в нашей кровати, которую мы покупали вместе? Почему тебе не хватало меня?
– Кто он такой?
Тим рассказывает, что знает, но опускает информацию о работе в эскорте, о других женщинах. Симона все еще ищет фотографии Шелли на сайтах, предлагающих эскортные услуги, но Тим не расскажет об этом, даже если она что-то найдет. Это не входит в его задачу. Та информация, за которую Петер Кант платит, – это ответ на простой вопрос. Изменяет мне моя жена или нет? Он получил данные о Гордоне Шелли, его адрес. Если Петеру Канту дать избыточную информацию, это может привести к еще большему шторму в его душе.
– Значит, то, что было написано в письме, правда, – подытоживает Петер Кант.
– Да.
– Я по-прежнему не имею понятия, кто его послал. Или почему.
– Может быть, у тебя есть друг, о котором ты не знаешь.
– Или враг.
– И не стоит делать глупостей, – говорит Тим. – Этот Шелли того не стоит.
Кажется, что Петер Кант хотел что-то сказать, но слова застревают у него на языке, он упирается взглядом в компьютер, в фото, где Шелли и Наташа идут, держась за руки.
– Я пришлю фото по мейлу, – говорит Тим.
Петер Кант кивает. Качает головой.
– Я думал, что нам хорошо, – говорит он. – Я дал ей все, что она могла только пожелать.
– Иногда мы желаем большего.
– Они выглядят как влюбленные, правда же?
– Не знаю, – врет Тим. – Такие вещи трудно увидеть или поймать на фото. Что чувствует другой человек, узнать трудно.
Он закрывает компьютер. Серая крышка поцарапана, этот подержанный аппарат Вильсон купил в ломбарде в нескольких кварталах от конторы. В охлаждение офиса он вкладывает больше денег, чем в компьютеры.
– И у тебя совсем нет никаких идей, кто мог тебе прислать это письмо? – спрашивает Тим.
– Разве это играет какую-то роль? – отвечает Петер Кант вопросом на вопрос.
Они пьют кофе на Plaza de los Patines после встречи. Сидят в тени под навесом, чувствуют, как повышается температура, как выступает пот на лбу. За соседним столиком сидят два местных алкоголика и пьют пиво, пытаясь поддержать свои тела, чтобы они протянули еще один день. Верхушки пальм качаются над прилавками экологического рынка, где женщины в длинных платьях, покрашенных в технике батик, щупают толстые баклажаны. По тротуару идут люди, движутся по такой жаре медленно, кажется, что у них нет другой цели, кроме поисков прохлады.
Тим и Петер Кант заказывают по кофе кортадо у худенькой девушки с пластырем на сгибе локтя. Двое полицейских на мотоциклах останавливаются прямо перед ними, слезают, снимают шлемы и идут в бар. Тим слышит, как они бормочут что-то на испанском. То ли собирают взносы за неделю, то ли просто хотят показать, кто тут главный, и даже алкаши чувствуют себя неуютно в присутствии полиции. Бомж ковыляет мимо. От него воняет потом и давно немытым телом, кожа цвета уличной пыли. Джинсы и майка блестят от въевшейся грязи. Он не попрошайничает, просто смотрит голодными глазами на рыночные прилавки и почесывает лохматую бороду.
Петер Кант и Тим пьют кофе молча, смотрят, как полицейские выпроваживают бомжа с тротуара в направлении пассажа вниз, в сторону улицы Calle de los Olmos. Как будто бы лучше быть бездомным там, среди секс-шопов, лавок, торгующих принадлежностями для курения гашиша, массажных салонов и африканских парикмахерских, которые специализируются на том, чтобы курчавые волосы сделать перманентно прямыми.
Выпить кофе предложил Петер Кант. Он собрался, похоже, что-то сказать.
Полицейские уезжают. Газуют так, что орут моторы, давая всему кварталу понять, что они здесь. От этого рева мотоциклов дрожат в своих корзинках экологические яйца, лают собачонки, а поклонники йоги, снующие между базарными лотками, как уверен Тим, недовольно комментируют поступки непосвященных.
Петер Кант заказывает второй кофе.
– Что мне делать? – спрашивает он после ухода официантки.
– Если бы у меня было универсальное решение проблем, я бы уже был богатым, – говорит Тим. – Как ты.
Петер Кант улыбается.
– Я уверен, что от аванса остались деньги, так что, будь добр, господин Бланк, и отвечай. Меня вполне устроят твои советы.
– Ты ее любишь? – спрашивает Тим.
– Никаких сомнений, – говорит Петер Кант. – С первого взгляда, когда увидел ее. В ресторане Grill Royal в Берлине. Она работала там барменшей. Смешала прекрасный коктейль Old Fashioned. С бурбоном.
Тим знает, что ему надо было бы спросить, что было потом, как они попали на Мальорку, все это он должен спрашивать, потому что, похоже, Петер Кант хочет рассказать. Но он частный детектив, а не психотерапевт.
– Тогда я считаю, что тебе надо с ней поговорить и все выяснить. Любовь более редкая вещь, чем измена. Держись за то, что у тебя есть, пока это возможно.
– Но эти фотографии. В спальне.
– Это только секс, – говорит Тим. – Человеческая потребность. Это значит меньше, чем мы думаем.
Петер Кант расстегивает и снова застегивает замочек на своих дорогих часах, повторяет этот ритуал несколько раз.
– Ты прав.
– О сексе?
– Обо всем.
Петеру Канту приносят кофе, и он преувеличенно вежливо благодарит официантку.
– Я восхищаюсь тобой, – говорит он. – Ты не сдаешься, продолжаешь ее искать. Тяжело, наверное. У меня хоть какой-то конец наступил.
– Действительно, конец всему?
– Нет, но хоть какой-то.
Они снова замолкают. Порыв ветра заставляет пальмовые ветви внезапно зашелестеть, потом они снова замолкают. Где-то звучат сирены машин полиции или «Скорой», в квартире над ними громко ругаются муж с женой.
– Я не знаю, любил ли я когда-нибудь мою первую жену, – говорит Петер Кант.
– Чем она теперь занимается?
– Живет в Торонто с богатым индийцем.
«А Наташа, как вы оказались на Мальорке после Берлина?» – у Тима снова висит на языке этот вопрос, но он его не задает.
– Никогда не знаешь заранее, что будет дальше, – произносит он вместо незаданного вопроса и допивает свой кофе. Чувствует, как пот побеждает запах дезодоранта. Таракан пробегает между его ступней в бар, озирается вокруг и заползает под холодильник.
Под потолком вращается вентилятор. Штукатурка запылилась и пожелтела, мимо снова проходит бездомный, на этот раз в обратную сторону.
– Прости ее, если ты ее любишь.
Затем он делает глубокий вдох и продолжает.
– У меня есть надежда. Что Эмма жива и что я ее найду. Я за это цепляюсь. – Новый порыв ветра шевелит пальмовые кроны.
– Как звали твою дочь, Петер?
Тот не отвечает, и Тим вспоминает, что он уже спрашивал об этом.
– Сабина, – отвечает он сам себе. – Прошу прощения.
Петер Кант кивает.
– Ты можешь заплатить за мой кофе.
– On me[66], – говорит Тим официантке.
Петер Кант встает и бредет в сторону авеню Las Avenidas. Солнце появляется из-за крыши дома, и его фигура превращается в этом освещении – против солнца – в силуэт, который медленно растворяется в ничто.
Тим не хочет возвращаться в офис, хотя надо бы. Вильсон скоро начнет спрашивать, куда он делся. Тим чувствует, что его уносит, он уплывает мысленно от бюро Хайдеггера совсем в другие категории, в другую систему идей, новую, пока еще ему неизвестную. Он остается сидеть в уличном кафе. Затылок и плечи болят еще больше, разговор с Петером Кантом заставил узлы в мышцах вырасти и напрячься, в висках тоже усиливается пульсирующая боль.
Он заказывает шотландский виски безо льда. Выпивает, но это не спасает его от болей, так что он берет мобильник и звонит Май Ва.
Она отвечает после шестого гудка, наверняка занята с каким-нибудь клиентом, которому она нажимает на подошвы ступней или втыкает иголки в особые точки, чтобы изгнать все дурное.
– Mr Tim. Long time[67].
Он заказывает вторую порцию виски, подняв пустой бокал так, чтобы его заметила худенькая девушка с пластырем.
– Ты такая мастерица, Май, поэтому я прихожу не так часто.
– Но тебе нужно прийти?
– У тебя есть сегодня время?
– Через полчаса. Можешь прийти, да?
– Буду у тебя через полчаса. Все то же самое, как обычно, болит чертовски.
– Мужчины не жалуются, – говорит Май Ва. – Только мальчики.
Линия затихает. Тим проглатывает свои собственные слова, запивает их спиртным, и его взгляд начинает затуманиваться.
Pere Garau.
Это Пальма китайцев. Арабов, выходцев из Доминиканской Республики и Эквадора. Мексиканцев и выходцев из Кастилии. Китайские иероглифы без перевода на вывесках магазинов, ресторанов и салонов-парикмахерских, которые открыты всегда.
Китайский базар.
Эти два слова на всех языках.
Погонные метры всяких дешевых мелочей, которые отправляют прямым поездом Шанхай – Мадрид, доставляющим по сорок полных вагонов еженедельно. Китайцы победили в конкуренции со многими старыми и узкоспециализированными магазинчиками в городах Испании. У них все собрано в одном месте, всегда открыто и за полцены или ниже. Поэтому никого уже не интересует качество или традиции, и многие скорее будут покупать ножницы для ногтей каждый второй год, чем те, которые будут исправно работать десятилетие.