Через четверть часа он уже сидит в кафе у отеля «Саратога».
Тим позволяет времени течь беспрепятственно. Нарастающая жара обнимает тело, осаждает его, медленно выжимает пот из всех пор. Он пьет черный кофе со льдом, тонкие трубки пластмассового стула врезаются в ягодицы.
Солнечные лучи проникают сквозь кроны пальм и вязов. Тени медленно передвигаются между колоннами входа, следуя ходу минут.
Внутри, в прохладе кафетерия, сидит молодой человек с компьютером, и официант протирает бокалы в ожидании клиентов.
Пересохло русло реки Са Риера.
Город Пальма жаждет дождя, прохлады, на новостном сайте Тим читает о тревожно низком уровне воды в резервуарах, о чрезмерной эксплуатации подземных источников, вода в которых становится все более соленой.
Несколько журналистов ждут у входа в отель вместе с фотографами, чьи камеры с длинными объективами висят на плечевых ремнях. Но никаких телевизионщиков, да и фотографы исчезают один за другим, когда время переваливает за полдень. Тим продолжает сидеть, ждать, думает, что они скоро выйдут, потому что сидеть в гостиничном номере невыносимо в их ситуации. Он это знает по себе. В их комнатах отсутствует даже надежда, остались только практические проблемы, скорбь, быть может, злость, отчаяние, желание, чтобы убийце вынесли приговор, бросили в какую-нибудь яму, где бы он и пробыл до последнего вздоха. Ведь убийцу поймали, дело осталось за полицейским расследованием, чистые формальности до начала суда.
Он оплачивает счет сразу после каждого своего заказа.
На часах уже четыре, в подмышках скопился дурно пахнущий пот, за соседним столиком лениво беседуют испанцы, потягивая рановато заказанный джин с тоником. Они даже не жестикулируют, как обычно, предоставляя эту функцию мимике лица.
Он не спускает глаз с лобби отеля. В четверть пятого он видит, как родители Гордона Шелли подходят к стойке ресепшен и о чем-то спрашивают молодую девушку. Она придвигает к ним карту, обводит на ней что-то кружочком, и пара, похоже, благодарит.
Тим допивает последний глоток своей колы лайт, встает и пересекает им путь, как только они выходят из вертящейся двери отеля, доставая из кармана фальшивое удостоверение прессы, которое он откопал дома в тайнике.
– Мистер Шелли, миссис Шелли.
Он пытается придать своему голосу оттенок искреннего интереса, не быть навязчивым, стать, скорее, тем, кто может оказать им услугу, будто бы он и есть тот самый друг, который им так нужен в этот момент. Пара, одетая в ту же одежду, что и по телевизору, придерживает шаг, видит удостоверение и, похоже, хочет повернуть назад.
– Just a few quick questions, please? I’m from Mallorca News, a local paper[80].
Не существует такой газеты Mallorca News.
Он пытается выговаривать английские слова как можно правильнее, выстроить таким способом мост доверия, показывая отличное владение их языком и приправляя его, как специями, мягкими скандинавскими дифтонгами. Это срабатывает. Супружеская пара останавливается, замечает, что он тут один, единственный журналист, да еще и без камеры. Они ждут его.
– Эрик Грендаль, – представляется он, они принимают его протянутую руку, сначала она, ее рукопожатие твердое, тонкие пальцы холодные, она говорит: «Мэри Шелли». Рукопожатие мужа такое же крепкое: «Стюарт».
Затем Стюарт делает шаг в сторону, его худые щеки попадают в полутень, зеленые глаза темнеют и становятся непроницаемо черными, и он спрашивает таким же глубоким голосом, как и его глаза: «Что ты хочешь знать?»
– Я бы хотел узнать немного о жизни Гордона здесь. Все остальное у меня есть из других источников. Чем занимался ваш сын? Кем он был здесь, на Мальорке?
Jake.
With the big snake.
Вот кем был ваш сын. Но вы об этом не знаете.
Мешки под глазами, «это происходит не с нами, такого не может быть», вот что говорят их взгляды.
– Невыносимая жара, – говорит Мэри Шелли.
– Настоящее пекло, – вторит ей Тим. – Можно подумать, что это редкость. Но на самом деле это нормально для августа.
– Он работал в нескольких отелях, – говорит Стюарт Шелли. – Занимался отношениями с постояльцами.
– А в каких отелях? – спрашивает Тим.
– We wouldn’t know which hotels, would we, Stu? Gordie never told us any specifics about his life here[81].
Зной охватывает Тима еще жестче, как кулак дьявола, который хочет выжать из него весь воздух, задушить его.
– Он долго жил на Мальорке?
– Пару лет.
– Вы знали о его отношениях с Наташей?
– No, no. But the ladies always liked him[82], – говорит мать Гордона Шелли.
– Может быть, даже слишком, – говорит его отец.
– Такого красивого мальчика больше не существовало.
– We should go now[83].
– Yes, leave us alone, please[84].
Подождите, – хотелось сказать Тиму, – мне нужно еще спросить. Но они ничего не знают о жизни своего сына.
Они отходят от него, и ему не хочется идти за ними под аркаду. Вместо этого он смотрит, как они проходят сквозь тени колонн, следит глазами за их фигурами, пока они не сворачивают за угол по пути в город.
Бутик находится в двухстах метрах от отеля «Саратога», несколько канав и мощенных булыжником улиц. Пройти через узкие переулки мимо домов из известняка, маленьких кафешек, где туристы пытаются отдышаться за кружкой холодного пива. В больших витринах бутика видны тонкие черные платья и обувь на тонких высоких каблуках. Женщина, у которой Наташа покупала одежду и с которой немного поболтала, стоит за прилавком, обтянутым черной кожей. Кардридер выглядит голодным. Когда Тим входит в бутик, раздается звон колокольчика, и женщина поворачивает к нему бледное лицо. Похоже, она сразу поняла, что он не покупатель, и отпрянула назад. Потом она встряхивает светлыми волосами, задирает нос и начинает демонстративно перебирать платья на стойке.
– Ты ее знаешь, – говорит Тим. – Наташу Кант. Говорят, она исчезла. Она ведь твоя подруга, правда?
Женщина отходит от вешалки, узкие лопатки движутся под кремовой блузкой, она чуть покачивается на своих высоких каблуках, поправляет по пути джинсы, лежащие на столе возле примерочной, которая до половины закрыта черной бархатной занавеской.
– Я пытаюсь ее найти, – говорит он. – Многие ли этим занимаются, как ты думаешь? Полиция? Я бы на твоем месте не особенно в это верил.
Она оборачивается. Смотрит на него, наверняка пошлет его по всем известному адресу и велит не возвращаться. Но он не отводит глаза. Держит ее своим взглядом, упорно, как в жестком захвате. «Твоя подруга пропала, что ты собираешься делать?»
– Кто ты? – спрашивает она, и акцент у нее восточноевропейский, певучесть выдает ее польское происхождение, да, она наверняка тоже полька.
Он протягивает руку, представляется.
– Меня зовут Тим Бланк. Я ищу, как я уже сказал, Наташу.
– Тебя Петер попросил ее искать?
Тим кивает.
– Гражина, – говорит она. – Меня зовут Гражина.
Глаза чуть подобрели.
– Это твой бутик?
– Нет, одной русской женщины.
– Много черного цвета.
– Как раз для этого климата.
Они улыбаются. Она осторожно проводит по краю прилавка, как будто боится порезаться о мелкие латунные кнопки, которые держат на месте кожу обивки.
– Он никогда бы и волоса не тронул на ее голове.
– Ты уверена?
– Я никогда не видела, чтобы кто-то кого-то любил так, как Петер любит Наташу.
– И любовь была взаимной?
Брови Гражины чуточку поднимаются.
– Во всяком случае, уважение. Они переехали сюда после того, как поженились. Она уволилась со своей работы в Берлине.
– А откуда она?
– Из Познани. А я из Кракова. Из столицы выхлопных газов.
Тим улыбается. Трогает маленький флакон духов, оформленный как женский торс.
– У нее там есть родственники?
Гражина не отвечает. Поправляет кардхолдеры, лежащие на прилавке возле кардридера.
– Ты знала о ее отношениях с Гордоном?
– Я была там, когда они встретились.
И она рассказывает о вечере в Gran Hotel del Mar в районе Illetas, на открытии нового бара, куда пригласили Наташу. Там Гордон Шелли и познакомился с Наташей, тогда и началась их связь. Она рассказывает, что ушла домой рано в тот вечер, ей было одиноко среди всех этих самодовольных шведов, немцев, британцев, испанцев и майоркинцев. До такой степени, что мужчина, пытавшийся с ней познакомиться поближе, сразу потерял к ней интерес.
– Там были даже американцы.
– А кто был этот мужчина, который с тобой флиртовал?
– Не имею понятия. Просто кто-то из тусовки.
– Он был там вместе с Гордоном?
– Нет, отдельно.
За ними совершенно пустые улицы района La Lonjas, зной стекает по фасадам, и кажется, что от жары трескаются стены домов.
– Так что ты не думаешь, что версия полиции верна? Что Петер убил ее из ревности?
Она лишь улыбается в ответ.
– А враги у Наташи были? Или у супругов Кант?
– Откуда мне знать?
Тим чувствует, как пересохло горло, и только теперь замечает кондиционер. От мощного агрегата над входом веет охлажденным воздухом, и он чувствует холодное прикосновение пропотевшей рубашки к спине и животу.
– А вы откуда друг друга знаете, ты и Наташа?
– Она приходила сюда за покупками. На острове не так уж много поляков. Болгар и румын больше.
Звон колокольчика. Входит молодая пара, скандинавы или немцы, а может, и голландцы. Девушка – шатенка с коротко подстриженными волосами, щупает ткань майки, а у Гражины такое выражение лица, будто ей хочется сказать, чтобы та держала свои грязные пальчики подальше.
Такое впечатление, что взгляд продавщицы подействовал. Парочка выходит из бутика.
– Я скоро закрываюсь, – говорит Гражина и опускает голову. – Завтра я еду домой, в Польшу.