Он достает мобильник. Открывает мейлы.
Отыскивает адрес Арона Лундберга, графолога, специалиста по почеркам, к услугам которого они прибегали в страховом агентстве If, когда надо было разоблачить фальшивые подписи. В мейле он пишет, что ему нужна помощь – сравнить подпись и письмо. Надо понять, это один и тот же человек писал или нет. И прикладывает файлы: письмо, написанное в камере перед самоубийством, и контракт с бюро Хайдеггера.
Он нажимает на «отправить». Просит счет, и когда белый листок с синими цифрами появляется перед ним, одновременно он видит на мобильнике извещение о новом письме.
Мейл от Арона Лундберга, Тим открывает и узнает его неряшливую орфографию.
«Привет Тим
Как мта на Малорке?
Солнечно и классно наверное. У нам дождь.
быстрый ответ на твой вопрос!
Письмо и подпись не написаны одним и тем же человеком.
Я уверен на все 100&. То что выглядит как письмо
самоубийцы точно фальШЬ!
Звони если могу чем еще помочь
Арон»
Тим кладет на бумажку счета две евромонеты, и ему кажется, что все в кафе смотрят в его сторону. Будто полицейские наблюдают за ним, знают, что на их территории что-то произошло, нечто абсолютно запретное, убийство человека. На самом деле никто не обращает внимания на какого-то guiri[96], который балуется со своим мобильником точно так же, как и все остальные люди.
Тим крутит ручку настройки радио, пытается сосредоточиться на движении, такое впечатление, что машины надвигаются на него со всех сторон, эти заплутавшие туристы во взятых напрокат автомобилях.
Если раньше дело пахло, как вышвырнутый труп на свалке жарким летним месяцем, то теперь оно воняет, как целое раскопанное массовое захоронение.
Но он уже не может отстраниться от дела. Это невозможно.
Сначала письмо Петеру Канту об измене жены. Теперь подделанное письмо о самоубийстве. Кто помог ему залезть в петлю?
Исчезнувшая женщина. Обещание.
Розовая куртка фирмы «Зара» в доме в Дейя.
С чего начинать?
Тим слышит возмущенный голос женщины-диктора, она говорит так быстро, как аукционист на продаже скота. В бешеном темпе рассказывает о том, что в районе Son Banya видели волка. Он будто бы пришел с гор, сбежал из вольера усадьбы, которой владеет Серхио Хенер, потом бродил по степи, пока его не заметили на куче мусора в трущобах около аэропорта.
Тим думает о волке, проезжая вокзал на площади Plaza España, а тем временем по радио кто-то на тягучем английском запел, что он рок-звезда. В Пальме есть метро. Ни в каком другом городе мира с таким маленьким населением метро нет. Строительство линии метро обошлось в триста пятьдесят миллионов евро, а в день метро перевозит три тысячи пассажиров. Обычный маршрутный автобус перевозит на порядки больше. Так что волку, если это был волк, стоило поехать на метро в город, чтобы не блуждать между дорог и участков, страшась за свою шкуру. В метро было бы безопаснее.
Он проезжает мимо городской тюрьмы, видит высокие серые стены. За ними сидит бывшая глава городской администрации Мария Антония Муньяр, приговоренная к четырнадцати годам тюрьмы за взятки, полученные в ходе распродажи городских земель района Can Domenge. Землю разделили на участки и продали для застройки жилыми домами, что повысило цену в двадцать раз.
Даже дыхание здесь коррумпировано.
Тим едет вглубь острова, через выжженные поля, к подножию гор Сьерра-де-Трамонтана, покрытых бледным лесом. Асфальт змеится наверх, где тонкие ветви дубов и ивовых деревьев свисают на проезжую часть.
Открывается вид на море.
По ту сторону изгибающихся каменных стен на фоне далекого горизонта отпечатались пальмовые листья, море находится в сотнях метров ниже. Все это превращается в чудесную оптическую иллюзию, где небо кажется бесконечной стеной, поглощаемой синевой моря. Таким местом, где мир вытягивается во весь рост, превращается во что-то иное, нечто лучшее, где элементы могут переходить друг в друга, море и небо поменяться местами и слиться воедино.
«Волк пойман!»
Он делает еще один поворот и видит Дейя, любимое прибежище культурной элиты миллиардеров. Говорят, что здесь когда-то владел домом Стивен Спилберг. Художник Питер Дойг. Музыкальные продюсеры, авторы песен, писатели, которым посчастливилось стать автором хоть одного бестселлера, всех их притягивает сюда обещание об upscale bohemian living[97]. Здесь находится дом супругов Йоргенсен-Сведин, высоко в горах, на самой верхушке, если верить карте виджета Google maps.
Бухта глубоко врезается в грудную клетку острова, создавая огромный овраг из оттенков зеленого по всему спектру от мокрых раковин устриц до насыщенного цвета хлорофилла. Деревенская церквушка бдит на самом верху скалы, ее черный крест кривовато сидит на башне, и ласточки с белыми грудками летают крест-накрест в вышине.
Он едет между домами, мимо всех этих «Порше» и «Ламборджини», припаркованных рядом с резиденциями.
Дорога снова ведет наверх в гору. Поезжай медленно до самого конца.
Каменная стена высотой в десять метров. Дом отсюда не видно, но он там есть. За этими воротами ржавого железа однажды находилась куртка, которая могла быть курткой Эммы.
«Да это никакой не волк, – восклицает диктор. – Это же собака!»
Письмо, которое не письмо, а фальшивка.
Куртка на стуле.
Тим звонит в домофон. Смотрит прямо в глазок камеры наблюдения.
Отвечает мужской голос.
На испанском, диалект южноамериканский.
Слегка шепелявит.
– Это кто там?
– Архитектор.
– Какой еще архитектор? Не знаю ничего про архитектора.
Тим решается идти на авось.
– Сеньора Йоргенсен хочет переделать бар. А ты кто?
– Садовник.
– Мы же не хотим беспокоить господ такой ерундой, – говорит Тим. – Правда ведь не хотим?
Садовник тяжело дышит. Наверное, он на жаре пропалывает клумбы, срывает увядшие ветки и листья, потеет.
Ворота открываются.
Медленно.
Тим видит перед собой широкую лестницу из известняка, ступенек тридцать. Он быстро поднимается, выходит на огромную террасу, потный и запыхавшийся. Перед ним бассейн, кажущийся бесконечным, выложенный синей мозаикой. Такое впечатление, что эта синева бассейна выплескивается через стену к морю и горизонту.
Дом меньше, чем он думал. Три этажа из того же камня, что и лестница, зеленые ставни, бугенвиллея и красные розы вьются по фасаду. Под навесом у отвесной горы стоят пять стульев из тикового дерева с выцветшими подлокотниками, перед ними пластмассовый диван с серыми и красными подушками.
Он узнает эти стулья. На одном из них висела куртка фирмы «Зара».
– Бар вон там, в гостиной, иди прямо. – Он смотрит на низкорослого, толстого мужчину в синем рабочем комбинезоне, который чистит граблями землю под пальмой. Лица не видно в тени пальмовых листьев.
Тим входит в дом. Проходит через комнаты. Побеленные стены в больших залах, несущие арки между комнатами из натурального камня оставлены без побелки. Мягкие диваны и кресла, старинные майоркинские комоды, большой обеденный стол, на стенах красные и синие монохромы.
Он поднимается на следующий этаж. Там рядами двери в спальни. То же самое на третьем этаже. Смотреть нечего. Тиму кажется, будто он рассматривает анонс риелтора в интернете. Щелчок мышкой, и он уже на следующем фото, и с каждым щелчком стоимость дома возрастает на сто тысяч евро и, кроме денег, он теряет еще и кусочек своей души.
Он спускается в подвал. Винный погреб с сотнями бутылок и постоянной температурой. Кинотеатр. И черного цвета железная дверь, которая не открывается. На какой-то миг ему кажется, что за этой дверью Эмма, он начинает дергать дверь, кричит: «Эмма, Эмма, ты там? Это тебя там держат в плену, это я кричу?»
– Эмма! Эмма!
Он стучит в железную дверь, ищет в комнате ключ, снова барабанит, чувствует, как болят руки, кричит через дверь, но она не отвечает, вместо этого он слышит голос за своей спиной.
– Никакой ты не архитектор.
Он оборачивается.
На него смотрит садовник. Глаза у него черные, а нос будто сплющился от тысячи ударов, но вид у него не злой и не угрожающий. Ему примерно шестьдесят лет, он силен, видно, что всю жизнь занимался физическим трудом, жилистый, уставший, но не сломленный.
– Нет, я не архитектор, – говорит Тим.
– Я могу открыть тебе эту дверь.
Поворот ключа в замке, и садовник открывает дверь, толкает ее внутрь и зажигает свет. Тим видит пустую комнату, узкую, сводчатые не только потолки, но и патинированные каменные стены. Он проходит через всю комнату до дальней стены, смотрит на пол, был ли здесь кто-то, была ли ты здесь, Эмма? В этой комнате? Он ищет пятна крови, цепи и крюки в стенах, но ничего такого нет, все чистое, неприкосновенное, а садовник за спиной говорит, что это подвал для запасов еды, и в прежние времена здесь хранили яблоки, картошку и лук.
Хранили зимой.
Тим поворачивается, подходит к садовнику, протягивает руку и называет себя, а тот говорит, что его зовут Гильермо и что он из Мексики.
Они поднимаются на террасу. Останавливаются у бассейна под зонтом того же красного цвета, что и подушки.
– Ты живешь здесь? – спрашивает Тим.
Гильермо кивает.
– Кормежка, ночлег и пятьсот евро в месяц.
Тим показывает ему фотографии с праздника.
Куртки.
И фото Эммы. Кажется, что в глазах Гильермо появился блеск узнавания? Что он знает? Обо мне?
Гильермо говорит, что он мог быть здесь в тот вечер, но что он не помнит никакой блондинки, девушки. Никакой куртки. Что это был обычный праздник, как многие другие.
Тим показывает пальцем на татуировку, которая просвечивает сквозь потную рубашку. На человека с рыжими кудрями на самом краю фотографии.
– Нет, тату мне ни о чем не говорит. И волосы тоже.