Они несколько раз сбивались с дороги, и Симон не понимал, почему Селим отказывается помочь им и расспросить прохожих. Потом прохожие вообще перестали попадаться. Вокруг не было видно ни души. Осталась только дорога посреди каменистой пустыни да колючие, искривленные ветрами деревья, на ветках которых расположились козы. Селим громко рассмеялся. Это был смех маньяка, безумца, вызывающий дрожь хохот гиены, зазвучавший еще громче и страшнее, когда в свете фар появилась отощавшая и грязная белая лошадь, а потом исчезла во тьме. Селим находился во власти отвратительного, вязкого сна, бездонного, как болото, и не мог из него выбраться, словно герой сказки, которому снится, что ему снится, что все это ему снится.
Вдоль обочин высились заросли покрытого сероватой пылью чертополоха. В машине никто больше не разговаривал. Ветер приносил запах йода и орехов, и это подсказывало им, что они уже недалеко от цели. Слышались тоскливые стоны сотен чаек. Птицы тучами кружили в небе, как стервятники, и невозможно было понять, то ли они жалуются, то ли злоумышляют против людей. И вскоре у них перед глазами возник Могадор[33].
Город этот, казалось, появился из сна. На въезде, у Львиных ворот, висела большая табличка: «Продается город». Нильса испугалась, как бы Селим опять не начал хохотать и не разозлил Симона. Но Селим не смеялся. Он мешком развалился на заднем сиденье, лицо у него было землистым, рубашка промокла от пота. Его сильно знобило.
– Похоже, он заболел, – заметила девушка.
Они остановились у порта. Стемнело, вокруг было пустынно. Никого, ни одной живой души, только протяжно завывал ветер, и под его порывами трещали стоявшие в сухих доках рыболовные суда. Эс-Сувейра выглядела словно опустошенный эпидемией средневековый город, где бродят только худые голодные кошки и редкие выжившие люди, почти лишившиеся рассудка. Может, какое-то бедствие вынудило всех жителей поголовно отправиться в изгнание, или цунами смыло горожан в море, или нашествие морских разбойников стало причиной кровавой битвы и похищения людей. Молодые люди решили, что ошиблись. Этот застывший в неподвижности, мрачный город не мог быть знаменитым местом сбора хиппи, о котором они так много слышали. Позже им объяснили причины такого запустения. Чума никогда не посещала Эс-Сувейру, и судьба города нисколько не походила на волшебную сказку, а была самой что ни на есть прозаичной. Безработица и закрытие предприятий вынудили молодежь уехать в более процветающие и гостеприимные города. Но самое главное, сюда, в это поселение на краю света, в эту глушь долетела весть о победе Израиля над Египтом во главе с Насером в июне 1967 года. И тогда большинство еврейских семей бежали из Эс-Сувейры, унося в дальние края часть души этого места[34].
«Если из города уходят евреи, значит, несчастье и разорение уже близко», – сказала Селиму Лалла Амина в одной из долгих бесед, которые они впоследствии вели на террасе ее дома в медине. Спустя два дня после прибытия в Эс-Сувейру Селим проснулся в незнакомой комнате. Он не помнил, каким образом добрался сюда и сколько времени прошло с тех пор. Зато его тело пока не забыло ни о жестоких коликах, мешавших ему спать, ни об изнурительных приступах рвоты. Он извергал все, что глотал, даже воду, которую подносила к его губам по-матерински ласковая рука. Несколько раз он звал мать, Лалла Амина прижимала его к своей высохшей груди и думала, что все мужчины такие: они прочно привязаны к матери, как собаки веревкой к родной конуре.
Благодетельницей Селима была высокая костистая женщина с черной кожей и белыми курчавыми волосами, которые она иногда прикрывала платком из цветной материи. На подбородке у нее красовалась большая бородавка с торчащими из нее жесткими седыми волосками. Тонкие сухие губы, маленькие близорукие глаза и высокие скулы придавали ей суровый, властный вид. Между тем Лалла Амина была женщиной ласковой и радушной, со смешливым нравом. Когда к ней в дом притащили этого красивого светловолосого юношу с приступами лихорадки и бреда, она сначала решила, что это один из хиппи, приехавший невесть откуда, чтобы найти невесть что. Она общалась с ним жестами: складывала ладони и прислонялась к ним щекой, когда нужно было уложить его спать. Она намазывала масло на ломтики круглого хлеба и подносила сложенные щепотью пальцы ко рту, приглашая его поесть. Мальчик не ел. Он бредил две ночи подряд и в своих снах видел белую лошадь, искривленные ветром деревья и приютившую его женщину, чье лицо превращалось в лицо Аиши Кандиши[35], колдуньи с козьими ногами, чистившей зубы косточками маленьких детей. Ему грезилась Сельма. Он прижимался головой к ее груди, вдыхал запах ее кожи и чувствовал, что умирает.
Когда Селим внезапно очнулся, день только занимался. В маленькое оконце его комнаты проникал фиолетовый свет. Селим сразу же подумал о своей сумке, о лежавших в ней деньгах и револьвере. Он обшарил взглядом крошечную комнату, и на глаза ему навернулись слезы. Он стукнул лбом в стену. Как же он глуп, как глуп! Отец был прав, когда обращался с ним как с ничтожеством. Его обчистили, предали, кто-то где-то теперь веселится, хвастаясь тем, что прибрал к рукам чужое сокровище. Он долго лежал, прижавшись лбом к стене, не в состоянии подумать и принять решение. Он ничего не мог поделать, не мог найти выход. Ему хотелось закричать: «Мама!», и тут вошла Лалла Амина. Она медленно приблизилась к нему, словно к дикому зверю, которого нужно приручить. Погладила по спине, по голове.
– Денек сегодня погожий, – произнесла она, – а поскольку ты пришел в себя, то сможешь познакомиться с городом. Но для начала тебе нужно сходить в хаммам.
Старуха поднялась на цыпочки и сняла со шкафа кожаную сумку Селима:
– Вот твои вещи. Возьми что-нибудь переодеться. Я тебя отведу.
Селим пошел следом за Лаллой Аминой по улицам медины. Он сказал, что город, из которого он приехал, совсем не похож на этот. У него, в Мекнесе, улицы узкие и извилистые, чтобы защититься от солнца, а здесь за высокими крепостными стенами все открыто навстречу океану и небу. Старуха рассмеялась:
– Ты настолько же белый, насколько я черная. Но при этом мы с тобой очень похожи.
Селим не понял, что она хотела сказать. Она выражалась странно, ее арабский отличался от того, к которому он привык, и ее акцент смущал его. Но Селиму нравилось ее слушать, его забавляли ее вульгарные выражения, ее манера посылать всех куда подальше, ее большие руки, темные и худые, которыми она размахивала, когда рассказывала свои истории. Она говорила, что появились признаки конца света, что они не лгут и что эти странные птицы, хиппи, также его предвещают. Она выросла здесь, в этом городе, и любила распространяться о его былой славе, чистоте и ухоженности, и печалилась, что его отдали неведомо кому.
– Вот увидишь, мальчик. Эс-Сувейра так легко не сдается. Ее серое небо и крепкий ветер в конце концов обратят в бегство тех, кто недостаточно силен духом, чтобы пустить здесь корни.
Как-то раз во время ужина в дверь постучали. В гостиную вошел юноша и поцеловал в плечо Лаллу Аишу.
– Я ненадолго, – пообещал он. – На одну-две ночи, а потом что-нибудь придумаю.
Карим был племянником Лаллы Аиши и жил в Марракеше, где учился в лицее. Тетка давала ему пристанище, когда он ссорился с отцом и убегал от него.
– Что случилось на этот раз? – спросила Лалла Аиша, пока Карим усаживался за стол рядом с Селимом.
– Он попытался отрезать мне волосы, пока я спал! – вскричал Карим. – Я открываю глаза, а он стоит надо мной и держит в руке бритву. Скорее он помрет, чем я подстригусь.
Карим макал хлеб в подливку рыбного тажина, а Селим тем временем рассматривал парня. Темные кудрявые волосы юноши доходили ему до плеч, и со спины его можно было спутать с молоденькой девушкой – таким он казался хрупким. Он носил голубую льняную рубашку и огромный оранжевый платок, обернутый вокруг шеи.
– Ничего не попишешь, – продолжал Карим, набив рот хлебом. – Твой брат – фашист и дикарь. На сей раз я домой не вернусь, честно тебе говорю.
Карим был знаком с хиппи. И постоянно удивлялся, каким чудом они однажды очутились здесь. Летом 1969 года они сделали Эс-Сувейру пунктом сбора. На площадке у порта стояли фургоны «Фольксваген», украшенные цветами и символом мира. Жители заметили, что на стенах домов и на колясках для туристов появились кричаще-яркие картинки. Горожане привыкли к тому, что по улочкам медины бродят девушки в длинных, до пола, платьях и продают венки из цветов или вещи, которые сами связали. Они покупали мозаичные бусины в Гельмиме и делали из них ожерелья, переливавшиеся всеми цветами радуги и имевшие невероятный успех. На площадях молодые люди с лохматыми бородами просили подаяние, играя на гитаре.
На следующий день после приезда Карим потащил Селима в «Кафе хиппи», расположенное в бывшем доме судьи. Во внутреннем дворике стояли кушетки, были разбросаны подушки, расстелены ковры, и на них лежали молодые люди и девушки. На деревянных столиках громоздились стопки книг, залитых мятным чаем. В кафе не подавали алкоголь, но все гости были словно пьяные. В глубине помещения с трудом угадывались силуэты людей, окутанные клубами густого дыма. Хиппи передавали друг дружке длинные трубки себси и резные деревянные чиллумы в виде фигурок животных. Один парень играл на гитаре, другой вяло бил в барабан, зажав его между ногами.
Хозяином кафе был марокканец лет сорока, деловитый и немногословный, ходивший в подвернутых выше колен брюках саруэл, открывавших тонкие мускулистые икры. Он носил серую рубашку и короткий изящный жилет, явно иностранного производства. Целыми днями он расхаживал по внутреннему дворику и верхним этажам дома, разнося стаканы с чаем и свежим апельсиновым соком и домашний йогурт, который поливал медом и посыпал дроблеными грецкими орехами и фисташками. Казалось, он не обращает никакого внимания на странное поведение посетителей. Он протирал столы и перешагивал через слившиеся в объятиях тела, его, судя по всему, не удивляли и не шокировали стоны наслаждения. В то время как хиппи призывали к революции любви и сношению всех со всеми, хозяин кафе – однажды Селим был тому свидетелем – расстилал в коридоре молельный коврик и, повернувшись лицом в сторону Мекки, простирался ниц. Селим наблюдал за ним. Он смотрел, как тот опускается на колени, прикладывается лбом к полу, поворачивает голову сначала в одну сторону, потом в другую. Мужчина шевелил губами, никак не реагируя на огромную картину, нарисованную хиппи на стене прямо напротив него. На ней была изображена обнаженная женщина, сирена или античная богиня, державшая в одной руке барабан, а в другой – змею.