– Ты знаешь, я мог бы стать твоим братом. У тебя нет брата, так ведь?
Сабах не ответила, но перед глазами у нее возникло лицо Селима. Она покачала головой, и он, взяв ее за подбородок, заставил посмотреть ему в глаза.
– Теперь у тебя есть брат, ты согласна? Будем вести себя так, как будто ты моя младшая сестра, я буду заботиться о тебе. Но ты должна меня слушаться, ведь братья существуют для того, чтобы вас защищать, чтобы не дать младшим сестрам пойти по кривой дорожке или завести неподходящих знакомых.
– Притворщица – вот кто она такая! Вы думаете, я в них не разбираюсь, в этих девицах? Я уже двадцать лет руковожу этим интернатом и знаю, что говорю. Сторож нашел ее на улице, она сидела на чемодане и ждала этих негодников. Лицемерка и дура, готовая поверить первому встречному парню и пойти за ним куда глаза глядят. Упаси нас Господи от этого грязного отродья! Я весьма разочарована, мадам Бельхадж, и вам следует понять, что я не могу держать под своей крышей этого ядовитого скорпиона. Боюсь предположить, какое влияние она окажет на моих девочек, какие омерзительные истории она станет им рассказывать. Может статься, она забеременела от этого бандита. Будь я на вашем месте, немедленно отвела бы ее к врачу. Помяните мое слово, эта дрянь еще вас удивит. У нас почтенное заведение, и я должна оградить от нее других пансионерок. Поскольку чемодан у нее уже собран, забирайте ее прямо сейчас. Эта девчонка заслуживает хорошей трепки. Не сомневаюсь, что ее дядя сумеет отбить у нее желание убегать.
Матильда несколько раз пыталась прервать старую директрису, махавшую руками с изуродованными артритом пальцами. Она хотела предложить директрисе денег – «приличную сумму, чтобы компенсировать причиненный ущерб и по-прежнему поддерживать это почтенное заведение», – призывала Господа, чье милосердие распространяется на всех и в особенности на самые юные, еще не окрепшие души. Она пыталась высказаться в защиту Сабах, которая, потупившись, стояла рядом, напомнить, что она сирота, что мать ее бросила. Ничего не помогало. Всякий раз как Матильда произносила хоть слово, директриса нетерпеливо трясла головой, подносила руки к лицу и, как ребенок, ничего не желающий слушать, принималась вновь обвинять и оскорблять Сабах.
– Ничего не хочу знать! И впредь не хочу иметь с вами дела, – отрезала она.
Матильда взяла сумку, встала со стула и направилась к выходу из кабинета. Обернулась и безразличным голосом спросила:
– Ты идешь?
Девушка, подхватив чемодан, вышла следом за ней в коридор, потом в вестибюль, шлепая слишком большими для нее туфлями, набитыми ватой. Другие пансионерки смотрели, как она уходит, некоторые кончиками пальцев посылали ей воздушные поцелуи. Сабах понимала, что все это не имеет никакого отношения к дружеским чувствам и никто не будет по ней скучать. Однако девочки, как умели, демонстрировали ей свое восхищение, ведь она нашла способ вырваться отсюда и ее увела эта высокая светловолосая женщина, говорившая со смешным эльзасским акцентом.
Опустив голову, Сабах села в машину Матильды. Тетка поудобнее устроилась на водительском месте и несколько минут сидела неподвижно, закрыв глаза, словно пыталась унять охвативший ее гнев. Матильда не знала, на кого больше всего злится. Может, на директрису, обошедшуюся с ней как с полным ничтожеством, с презрением отказавшуюся от ее денег и не пожелавшую выслушать ее оправдания. Или на Сабах, скрывавшую под личиной смирения такую же страстность, такое же притворство, как ее мать. Или на Амина, в свое время отказавшегося принять Сабах в их доме, на ферме, чтобы Матильда сама о ней заботилась, воспитывала, растила как собственное дитя. Матильда повернула ключ в замке зажигания, утопила в пол педаль газа и, рванув с места, резко свернула на авеню, так что водители стали ей сигналить. «Убийца за рулем!» – проорал ей кто-то из них. Она мчалась на полной скорости, не спуская глаз с дороги, и спустя полчаса Сабах поняла, что они едут не на ферму. Она хотела спросить: «Куда ты меня везешь?» – но побоялась услышать ответ. Тетка повернулась к ней.
– Ты меня глубоко разочаровала, – произнесла она. – Я никогда не думала, что ты можешь быть такой глупой, такой легкомысленной. Ты хочешь такой жизни? Хочешь стать такой девицей? Потаскушкой, бегающей за любым мужчиной, верящей любой глупости, какую он расскажет? И куда ты так спешно собралась? Что тебе пообещал тот парень?
Сабах по-прежнему сидела потупившись, и Матильда закричала:
– Отвечай! Куда ты хотела ехать?
Но Сабах даже рта не открыла.
– В любом случае мне на это наплевать. Теперь меня это не касается. У меня и в мыслях не было, что ты окажешься такой неблагодарной! Если бы ты знала, сколько я для тебя сделала. Ты представления не имеешь, чем ты мне обязана. Из-за тебя, из-за твоей глупости и эгоизма твой дядя рассердится на меня. Что я ему скажу, а? Ну ответь, что я ему скажу? Не хочешь говорить? Прекрасно. Я все равно не желаю тебя слушать и даже не желаю тебя видеть. Твой дядя был прав, мне надо было к нему прислушаться, вы обе неблагодарные и корыстные. Нам лучше держаться от вас подальше. Разбирайтесь с этим сами, ты и твоя мать. Раз вы отказываетесь от нашей помощи и презираете все, что мы вам даем, выкручивайтесь теперь сами, ничего, как-нибудь справитесь.
Так вот куда они ехали. К ее матери. Сердце у Сабах сжалось. Она предпочла бы что угодно – другой интернат, пощечину от дяди, – лишь бы не оставаться наедине с Сельмой. Когда она последний раз приезжала в Рабат, в маленькую квартирку на авеню Темара, у нее возникло ощущение, что она мешает матери. Сельма следила за ней, запрещала трогать косметику, одежду, закричала на девочку, когда та хотела открыть ящик со старыми фотографиями.
– Нечего рыться в чужих вещах, – грубо одернула она дочь.
В субботу ее мать на полдня заперлась в ванной комнате. Сабах было скучно сидеть в гостиной и листать журналы. Потом Сельма вышла в коридор и вытащила из кармана пеньюара пачку купюр:
– Держи. Пойди развлекись и не возвращайся раньше двух часов ночи. Ко мне придут гости, тебе нельзя здесь оставаться.
И Сабах пошла бродить по пустым темным улицам Рабата. Села за столик кафе, заказала миндальное молоко и стала молиться, чтобы время шло как можно быстрее и чтобы она добралась до дому целой и невредимой. «Твоя мать шлюха», – заметила одна девочка в интернате. Сабах тогда набросилась на нее с кулаками, но в тот вечер в пустом кафе в Рабате, сидя перед стаканом миндального молока, она призналась себе, что хотела бы ударить не ту девочку, а Сельму, запереть ее где-нибудь, спрятать от людских глаз. Она стыдилась своей матери и не хотела ее видеть.
– Матильда, прошу тебя, отвези меня на ферму! – попросила она, но тетка хранила молчание.
Уже несколько километров они ехали за грузовиком, перевозившим мулов, и у них перед глазами маячили их круглые зады. Матильда, любившая скорость, стала ворчать и сигналить. Сабах запела тоненьким голоском:
– «Хвост лошадке подними, в дырочку подуй…»
– Замолчи, прошу тебя!
– Сельма еще не вернулась. Она пошла в хаммам.
Хосин ущипнул за щеку Сабах, стоявшую посреди улицы с чемоданом в руке.
– Так значит, ты ее дочь. Да, сходство есть, это точно. Но ты слишком худая. Надо есть побольше.
Матильда, крепко державшая Сабах за локоть, притворно улыбнулась:
– Мадемуазель следит за фигурой. Но она никогда ни в чем не нуждалась и ела тогда, когда хотела, уж поверьте.
Сабах уселась на ступеньки, зажав сумку между коленями. Всякий раз, заметив женщину, переходившую улицу, или остановившееся у дома такси, она вздрагивала. Что скажет мать? Как она будет реагировать? Матильда, расхаживавшая взад-вперед по тротуару, купила у разносчика сигарету. Медленно ее выкурила, как подросток, не умеющий вдыхать дым. Потом появилась Сельма. Она шла по авеню, ее мокрые волосы были обернуты бежевым платком, а покрасневшая кожа еще не остыла от жара хаммама. На ней была зеленая гандура с тонкой золотой каймой по краю ворота и рукавов. Мужчины оборачивались ей вслед, а один проезжавший мимо водитель посигналил. Сначала она увидела Матильду. Даже издалека, даже среди толпы она узнала бы свою невестку с ее светлыми волосами, прямыми мальчишескими плечами и ужасными ногами, раздутыми от жары. Потом она заметила дочь: та сидела, привалившись к ступеньке лестницы и опустив голову на колени.
– Что вы здесь делаете?
– Нам лучше подняться к тебе, – проговорила Матильда.
– Какие-то проблемы? Что-то случилось?
– Думаю, нам надо пройти в квартиру. У меня нет никакого желания разговаривать здесь, у всех на глазах.
Они молча поднялись по лестнице, и Сабах рассмотрела тонкие лодыжки матери и ее стройные икры, видневшиеся из-под гандуры, когда Сельма шагала по ступенькам.
– Ступай в спальню и закрой дверь, – приказала Матильда.
Сабах прошла по коридору и захлопнула за собой дверь. Села на пол, приложив ухо к стене, и попыталась расслышать, о чем говорили ее мать и тетка. Женщины в гостиной говорили шепотом, только изредка одна из них вскрикивала или, сердясь, повышала голос.
– С тобой всегда так! Ты безответственна! – горячилась Матильда.
– Это ты во всем виновата! – кричала Сельма. Потом их голоса снова стихали, и до Сабах долетал только нервный шепот. Она повернула голову и заглянула в спальню матери. Широкая кровать была застелена толстым бледно-розовым пуховым одеялом. На стене висело большое венецианское зеркало, на туалетном столике из древесины лимона лежали ожерелья, стояли флаконы духов и чайный стакан с кисточками для макияжа. Открытый шкаф был битком набит платьями, пальто, туфлями и сапожками на каблуках. На внутреннюю сторону дверцы Сельма приклеила фотографию и открытку с Эйфелевой башней и надписью золотыми буквами: «Париж». Сабах сняла фотографию. На ней были Муилала в белом хайке, с густо подведенными глазами, и Сельма лет пяти, которую явно забавлял процесс съемки. На обороте стояла надпись: «Рабат, 1942». Сабах всмотрелась в черты лица ребенка и подумала: «Она не похожа на мою мать». Сабах на четвереньках доползла до постели матери и зарылась лицом в одеяло. Глубоко вдохнула запах Сельмы,