Последние четыре года администрация закрывала глаза на то, что в лесу хиппи разбили лагерь, и не один. Они устраивали языческие праздники. Танцевали полуголыми в развалинах Дар-Султана. Блудили в грязных борделях, куда можно было попасть, уплатив десять дирхамов, а то и меньше, и куда мужчины с Запада заманивали молоденьких мальчиков и учили их, как будет по-французски «кончать» и «стояк». Полицейские иногда устраивали рейды по отелям и хижинам в Диабате и задерживали какого-нибудь хиппи с просроченной визой. Иностранцы имели право оставаться на территории Марокко не более трех месяцев, затем их отправляли на родину. Долгое время вопрос решался при помощи пары купюр или заграничной вещицы. Хотя накачиваться наркотиками и жить в грязи – это, в конце концов, их личное дело.
Однако после событий в Схирате власти решили закрутить гайки и начать борьбу с разложением молодежи. Карать за наркоторговлю и кражу паспортов, приводившую в бешенство зарубежные консульства, куда приходили плакаться грязные молодые иностранцы. В Танжере власти получили приказ не пускать в страну парней с длинными волосами. Таможенники, превратившиеся в парикмахеров, угрожающе размахивали машинками для стрижки волос перед носом прибывающих в страну молодых людей. Хиппи стали излюбленными жертвами одного из тележурналистов, который заявил: «Время хиппи закончилось!» Марокко хотело настоящих туристов, богатых, расточительных, плативших в валюте за поездки на верблюдах и покупавших за неслыханную цену берберские ковры и войлочные фески.
В городе исчезли яркие краски. Росписи на стенах были стерты, «Кафе хиппи» переделано. Хозяин носил теперь костюм, купленный на барахолке, и громче включал радио, когда звучала популярная песня: «Хиппи нам мешают жить. Хиппи надо уходить».
– На прошлой неделе в Диабате умер один молодой человек, – продолжал Исмаил. – Жители деревни не хотят с нами говорить, но, по нашим сведениям, у него был передоз. Им бы только купить наркотики, этим типам. А сами тощие и беззубые, словно бродяги.
Омар не притронулся к стакану чая. Он не отрываясь смотрел на стену, и Исмаил гадал, о чем может думать этот странный человек с пятнами на коже, как у прибрежных рыбаков. Омар внезапно поднялся и застегнул пуговицы на пиджаке.
– Я ищу одного парня, – объяснил он. – Одного марокканца, который жил вместе с хиппи.
Он вынул из кармана фотографию, на которой был изображен молодой человек с голым торсом, с выгоревшими на солнце, почти белыми волосами и бровями, отчего его зеленые глаза казались еще более яркими.
– Этот? Он марокканец?
– Как мы с тобой. Может, ты его видел?
– Не знаю. Возможно. Все эти типы на одно лицо.
– Ты отправишь своих людей на пляжи, в лес, пусть пройдутся по домам в медине. Повсюду, где можно спрятаться, ты меня понял?
На следующий день Омар велел отвезти его в Диабат. Дул ледяной ветер, насыщенный водой и солью, и Омару пришлось совершить нечеловеческое усилие, чтобы не расстегнуть рывком рубашку и не расчесать кожу в кровь. В воздухе стоял гнилостный запах, как будто океан на самом деле был бескрайним болотом. Когда появилась полиция, жители спрятались за закрытыми ставнями, а когда их стали расспрашивать, они отвечали неопределенно и испуганно. Они сожалели, что невольно стали пособниками такого разврата, что принимали у себя в домах наркоманов и бродяг. Одна женщина в старом бежевом кафтане расплакалась на глазах у комиссара. Она клялась, что ее обманули, что над ней посмеялись, и спросила, не может ли кто-нибудь в Рабате разобраться в ее деле, чтобы ей компенсировали ущерб. У Омара же наверняка есть знакомые в министерстве. Исмаил грубо оттолкнул настырную крестьянку.
Из всей общины хиппи Омар увидел только тех, что остались. Трое или четверо тщедушных и болезненных мальчишек валялись на полу в глубине холодной комнаты. Несколько хиппи, покусанных клопами или подцепивших паршу, отчаянно чесались. Еще несколько человек, больных желтухой, облегчались под деревом в тамарисковом лесу. Там, в лесу, они похоронили троих. Напрасно Омар задавал вопросы, он не получил ни одного ясного ответа. Кто были эти хиппи? Как они выглядели? Не говорил ли один из них по-арабски? Он решил, что местным, скорее всего, на него наплевать и авторитет полиции по непонятным причинам им не указ. Жители рассказывали о ритуалах вуду, о том, как люди впадали в транс, о найденных ими мертвых телах иностранцев с закатившимися глазами и загадочной улыбкой на лице.
– Откуда сюда доставляли наркотики? Кто их продавал? – рявкнул Омар в лицо оторопевшему крестьянину.
Бывший почтовый служащий сообщил, что хиппи получали письма, пропитанные кислотой, резали их на маленькие кусочки и съедали. Кое-кто шепотом вспоминал о самоубийствах – «да оградит нас Всевышний!» – и об одной девушке, марокканке, которую обрюхатил и бросил американец. Вот это было серьезное преступление. Вот это было страшное предательство. Хиппи не сдержали обещания держаться подальше от марокканцев. Некоторых даже склонили к свободной любви и подсадили на психоделики. Они влили отраву в юные души.
Во время инспекции Омар ходил, держа руки по швам и сжав губы, как будто боялся заразиться витавшим в воздухе вирусом. Он пожелал вымыть руки, и смущенный Исмаил отвел его к фонтанчику, около которого щипал травку осел. Омар долго держал руки под струей воды, и его лицо внезапно просветлело.
– Мне говорили о некоей Лалле Амине, которая живет в медине. Я уверен, что ты знаешь, кто она такая.
Исмаил улыбнулся. Первый раз после приезда Омара он сможет быть ему полезным.
Омару не составило труда узнать, как Селим провел последние дни в Эс-Сувейре. Омар действовал как опытный педантичный сыщик, а не как встревоженный дядюшка или ревнивый брат. Для начала он нанес визит Лалле Амине, которую, судя по всему, совершенно не впечатлил его послужной список. Она впустила его в дом, и он не мог бы с уверенностью сказать, изображает ли она старческое слабоумие, или эта высокая худая чернокожая женщина на самом деле сползает в пучину безумия, как, впрочем, и все люди в этом городе. Она начинала фразу, останавливалась на середине и проводила языком по золотым зубам, которые с течением времени приобрели медный оттенок. Она вытянула тоненькие пальцы по направлению к одной из дверей и проговорила:
– Он ночевал вон там.
В крошечной комнатке помещались только кровать, платяной шкаф и маленький деревянный стол со сложенными стопкой книгами, которые, видимо, не раз перегибали, потому что их картонные обложки оторвались от бумажного блока. Сборники стихов, романы о путешествиях в Америку, эссе о положении чернокожего населения. Омар взял книжку. Сняв очки, поднес ее к самому лицу. Это было небольшое сочинение, посвященное Будде, странному индийскому богу, который, отказавшись от всего, достиг нирваны. В книжке были фотографии Непала, Индии, бритоголовых мужчин, обернутых в большие куски оранжевого полотна. Он снова положил книжку на столик.
– Это твои книжки?
Лалла Амина рассмеялась:
– Я не умею читать. Но картинки посмотрела. Красиво.
Омар разгадал тайну фотографий и велел привезти в полицию Карима. Юноша был явно напуган, у него заплетался язык. Он был готов признаться в любых преступлениях, лишь бы к нему проявили хоть немного снисхождения. Когда Омар объяснил, что именно хочет у него узнать, Карим вздохнул с облегчением. Он распрямил спину и выложил скороговоркой все, что ему было известно о странном светловолосом марокканце, три года жившем у его тетки. Он всячески осуждал своего бывшего друга, предполагая, что этим доставит удовольствие подслеповатому комиссару, у которого ногти были ухожены тщательно, словно у женщины. Он назвал Селима неблагодарным, скрытным, чокнутым. И возмущенно воскликнул:
– Разве можно сбежать от родителей и не отправить им весточку? Для иностранца это нормально, а у нас это стыд, большой стыд.
– И ты считаешь, что он вернулся домой? – осведомился Омар.
– Это бы меня удивило. Он хотел уехать в Америку, только об этом и говорил.
– Понятно. Но добраться до Америки – это очень дорого. Может, у тебя есть соображения насчет того, откуда он мог взять деньги на дорогу?
– Соображения? Очень может быть.
В Диабате все знали, что у Селима есть оружие.
– Ему, конечно, надо было вести себя осторожнее, – рассуждал Карим. – Однажды он вытащил пистолет и стал угрожать группе хиппи, которые совсем съехали с катушек. Кажется, из-за девушки. Марокканки, забеременевшей от американца. Селим хотел защитить ее честь. Но когда речь идет о подобной девушке, о какой чести можно говорить? Во всяком случае, он всегда держал оружие при себе. Когда ложился спать, клал его к себе под подушку. А однажды спросил, не знаю ли кого-нибудь, кого это оружие могло бы заинтересовать. Он хотел продать пистолет, понимаете?
– Это не пистолет, – отрезал Омар.
– Да нет, комиссар, уверяю вас, я сам его видел, это был пистолет…
– Говорю тебе, это не пистолет. Это револьвер центрального боя. Калибр восемь миллиметров, шестизарядный, щечки рукоятки из древесины грецкого ореха.
«Щечки рукоятки из древесины грецкого ореха». В то время Омар представления не имел, что это значит, но эти слова звучали потрясающе, и он повторял их, как будто читал стихотворение. Амин вернулся с фронта в конце 1945 года, и однажды вечером в старом доме в квартале Беррима он достал из кожаной кобуры револьвер. В темноте внутреннего дворика, едва освещенного несколькими свечками, он стал забавляться с оружием, вертел его на указательном пальце, целился в окно, словно собирался выстрелить.
– На, держи, он не заряжен, – сказал Амин, и Омар, тогда еще подросток, взял в руки боевое оружие.
Амин объяснил, как оно работает. Подчеркнул, что барабан откидывается вправо – «это оружие всадника», – показал, куда нажимать, чтобы выбросить стреляные гильзы, и как надо держать револьвер, чтобы наверняка попасть в цель. Омар, расхрабрившись, спросил: