В детстве Аиша играла с братом в дам. Днем, когда Амин уезжал в поле, а Матильда принимала больных в амбулатории, они открывали шкафы и доставали материнские платья, туфли на каблуке и шляпы. Иногда Селим залезал на белую тумбочку, служившую Матильде туалетным столиком, чтобы дотянуться до полки со шляпами. Переодевания вызывали у мальчика невероятное возбуждение, он даже забывал, что отец может застать его врасплох. Селим разрисовывал лицо косметикой, нацеплял кучу украшений и, смеясь, ковылял на высоких каблуках. «Ну что ты делаешь?» – возмущалась Аиша, считавшая, что брат недостаточно серьезно относится к игре. Для нее главным было не вырядиться во что-нибудь ради забавы, а стать настоящей женщиной. Из тех, кто носит перчатки и шерстяные пальто, из тех, кто прячет в лифчик пачку денег: этот жест казался ей ужасно пошлым, но он ее завораживал. Она подражала манерам соседок, прохожих, матери, прижимала сумку к животу, крутила связку ключей на указательном пальце. Она держала за руку куклу и отчитывала ее за то, что она не умеет сидеть смирно. Делала вид, будто курит, и громким голосом отдавала приказы воображаемой прислуге. И вот она стала дамой, самой настоящей. Сумка ее теперь была набита вовсе не конфетами, а ключи служили для того, чтобы заводить настоящую машину и закрывать дверь настоящего дома. Теперь ей хотелось стать хорошей женой для своего мужа, умело вести хозяйство и принимать гостей. Она почти не бывала дома, не умела готовить, и они питались в основном бутербродами и пиццей. Вот ее мать была королевой своих владений. Матильда каждую весну устраивала «генеральную уборку» – так она это называла – и выстилала новой тканью внутреннюю поверхность всех ящиков. Долгие годы она трижды в день кормила детей, которые принимали это как должное, и, несмотря ни на что, всякий раз спрашивала: «Что вам приготовить?» Она знала наизусть множество рецептов, но когда Аиша спрашивала, сколько специй или масла нужно добавить в блюдо, отвечала: «Не знаю, я это делаю на глазок». Матильда умела молча сесть рядом с другими женщинами и произнести по-арабски традиционные слова соболезнования. Она обнимала больных, не испытывая отвращения ни к их неопрятности, ни к симптомам их недугов. Аише ни разу не приходило в голову, что ее мать покорилась судьбе. Напротив, Матильда казалась ей феей, которой подчиняются человеческие существа, животные и неодушевленные предметы. И теперь, когда она сама стала дамой, она с завистью вспоминала неутомимую Матильду, которая носилась по дому, перекинув тряпку через плечо и напевая эльзасские песенки. Однажды Аиша предложила Мехди устроить ужин для его коллег из министерства: «Я знаю, для тебя это важно. Нужно поддерживать знакомства». Мехди колебался. Он был очень занят составлением речи, которую должен был записать и произнести на заседании совета министров в присутствии Его Величества. Речи на классическом арабском. От этого Мехди бросало в холодный пот. В колониальной школе его не учили писать на родном языке, и теперь, когда ему было уже почти тридцать, он тайком зубрил арабский алфавит и спряжения глаголов. Его друг Ахмед посоветовал ему транскрибировать речь, и каждый вечер он ее репетировал.
– Тебе ничего не придется делать, – заверила его Аиша. – Я сама всем займусь.
Осматривая пациенток, она продумывала меню ужина, который подаст гостям. На одном из рецептов она вместо названия таблеток написала «мусс из лосося». А когда обеспокоенная пациентка спросила, что это значит, Аиша пустилась в путаные объяснения: «Вам нужно есть побольше лосося. Это полезно для гормонов». Она сначала задумала приготовить чисто марокканскую еду, но побоялась опозориться перед гостями, преимущественно уроженцами Феса, чьи матери великолепно готовили, и в их семьях из поколения в поколение передавались рецепты самых тонких блюд. Потом она вспомнила, что в первое лето, которое она провела в доме Монетт, у ее гостей пользовались огромным успехом эльзасские колбасы. Кстати, коллеги Мехди часто называли ее эльзаской. Они рассказывали о своей учебе в Париже, о маленьком ресторанчике в Латинском квартале, где за несколько су можно было получить пинту пива и сосиски с жареной картошкой. «Шукрут. Вот что я им приготовлю», – решила Аиша.
Она отправилась в лавку «Поросенок-лакомка». Лучшим мясным магазином в городе владела высокая худая француженка с пупырчатой, как корнишон, кожей. Ей помогал молодой марокканец с широкой залысиной, с трудом произносивший слова «ветчина» и «сервелат». Аиша четверть часа отстояла в очереди за француженками, преподавателями в командировке и водителями, присланными забрать заказ. Она наблюдала за тем, как молодой человек необычайно ловко нарезает тонкими ломтиками жирную грудинку и вяленые колбаски. «Следующий!»
Весь день она до изнеможения трудилась на кухне. Картошка переварилась. Капуста, несмотря на вино и специи, получилась пресноватой. Но колбасные изделия были превосходны, и она предвкушала, как гости будут макать франкфуртские сосиски в горчицу и наслаждаться окороком, который тает во рту. Она долго ждала, сидя на кухонном стуле перед тарелкой с фруктами, облепленными мелкими мушками. Дважды звонила в министерство, и оба раза секретарша Мехди огорченно сообщала, что совещание затянулось. Когда она наконец услышала, что машина заезжает в гараж, то расправила юбку, пригладила прическу и торопливо подняла крышку тяжелой кастрюли. Все было готово. Преподаватели всегда хвалили ее за выдержку и хладнокровие, но теперь она сходила с ума от беспокойства. Она боялась что-то сделать не так, сболтнуть какую-нибудь глупость.
Гости – только мужчины – расположились в гостиной. Аиша постоянно бегала на кухню и обратно. Она открыла бутылку шампанского: «Если хотите, есть еще виски». Она передавала гостям маленькие тарелочки с заварными сырными шариками и настаивала, чтобы гости положили себе еще, но Мехди взглядом дал понять, что ей пора уняться. «Ужин подан», – объявила она, и мужчины направились в столовую. Аиша поставила на середину стола блюдо с капустой и торжественно открыла крышку кастрюли. Она воткнула вилку в колбаску и помахала ею: «Это эльзасский шукрут. Наше традиционное блюдо». Позже она пыталась сообразить, что больше шокировало ее гостей – эти слова или тот факт, что она подала на стол полную кастрюлю тушеной свинины. Она сказала: «Наше традиционное блюдо» – и это прозвучало так, как будто она забыла, где находится, кто она такая и кто ее муж. Она выросла здесь, как и они. Ее имя Аиша, а отец – крестьянин из деревни, тем не менее она сказала: «Наше традиционное блюдо» – и помахала колбаской у них перед носом. Один из гостей поднес ко рту салфетку, словно хотел стереть грязь. Он поднял руку и мягко произнес, как будто извиняясь:
– Это очень мило, но не для меня. Я пробовал шукрут, это очень вкусно. Но я только что вернулся из Мекки, так что…
Аиша, по-прежнему державшая вилку, с которой свисала розоватая франкфуртская колбаска, перевела взгляд на следующего гостя:
– Не хотите попробовать?
– Я положу себе капусты. Вы ведь готовили ее отдельно, да?
Ужин показался ей бесконечным. Гости молча жевали пряную капусту, а Аиша не могла отвести взгляд от кастрюли, крышку которой так никто и не открыл. Она боялась реакции Мехди после ухода гостей. Она представила себе, как он будет на нее кричать, и его образ смешался с образом Амина, гнева которого она так боялась, когда была ребенком. Она собиралась попросить прощения, сказать, что вела себя глупо, что она не подумала. Но Мехди не кричал. Он закрыл дверь за последним гостем и пришел к жене на кухню. Он не предложил вместе с ней помыть посуду. Открыл крышку кастрюли, вытащил колбаску, откусил и стал жевать.
Когда Аиша рассказала Матильде о своих злоключениях, та посоветовала ей нанять прислугу. У всех имелась прислуга, это пустячное дело, но у Аиши не было желания нанимать кого-либо на постоянную работу. К ней дважды в неделю приходила женщина помогать по хозяйству, потому что Аиша не могла даже думать о том, что кто-то поселится в нее в доме, будет наблюдать, как она живет, как она радуется или напивается, может, даже станет подглядывать, когда они с мужем будут заниматься любовью. Всю жизнь Аиша слушала разговоры женщин о прислуге. Это была неисчерпаемая тема для пересудов, кладезь смешных и неприличных анекдотов. «Знаешь, что отчудила моя прислуга?» – спрашивала одна женщина другую за чашечкой чаю. «У тебя, случайно, нет знакомой порядочной горничной? Свою я выставила за дверь», – жаловалась раздосадованная хозяйка дома.
Аиша приступила к поискам. Она расспрашивала подруг, коллег, медсестер, даже соседку, у которой были две служанки, водитель и охранник. Несколько недель подряд она слушала этих женщин, которые в один голос, словно античный хор, расписывали ей риски, коим она подвергается, надумав поселить у себя прислугу. Служанки от природы вороваты, к тому же у них шило в заднице. Когда берешь в дом девственницу, не удивляйся, если со временем она начнет считать себя обделенной, станет истеричной, дерзкой, завистливой. Служанки строят глазки мужьям, и если девица вдруг забеременеет и ей укажут на дверь, то мужчина ничуть не будет в этом виноват.
Их местный охранник тоже внес свою лепту. Аиша – женщина молодая и наивная. Ее слишком легко разжалобить, а это никуда не годится.
– Служанки сплошь обманщицы, – добавил он. – Если они не смотрят в глаза, то не из почтения или страха. Они неблагодарные, вечно всем недовольные, и даже когда их балуют, они, прожив под твоей крышей несколько лет или даже несколько десятков лет, предают тебя и не оправдывают твоих ожиданий.
Аиша поговорила со своими подругами. С адвокатессами, врачами, университетскими преподавательницами, которые понимали ее растерянность, поскольку у них тоже не оставалось времени, чтобы мешать подливку в тажине, вовремя менять пеленки младенцу, гладить белье и мелко рубить оливки и зелень. Для этого нужно нанять служанку и ее воспитать, сказали они. По мнению Ронит, следовало подыскать молодую девушку: «Старухи уверены, что все знают, а сами такие же невежественные, как другие». Служанку придется вс