– Все в порядке, Римма? – спросил этнограф, вешая на крюк намокшую штормовку.
– Не беспокойся, Янис, – улыбнулась женщина, – может быть, это я веду себя как дикарка. Мы с Юрой разберемся сами.
– Смотри, – пожал плечами латыш, – если, что мы быстро поставим некоторых на место, правда, Герман Львович?
Можайский кивнул в знак согласия и поворошил палкой почти потухший огонь в очаге:
– Холодает, дождь пошел, не люблю я эту слякотную погоду, особенно, когда такие тучи сошлись! Как бы грозы не было. Ливень снесет нашу стоянку к чертовой матери, а Лабынкыр выйдет из берегов. Мы почти у самой кромки.
– В прямом и переносном смысле, – сказал Шубин. – У нас в юрте радиометр чудит, радиоактивный фон превышен, но не критично.
– А на озере проверял? – посерьезнел Можайский.
– Все чисто, только в чуме.
– Странно, только если предположить, что здесь находятся урановые и редкометалльные скопления, в почве, к примеру.
– Давайте уберемся отсюда, пока не поздно, – предложил Янис, – что-то мне совсем не нравятся все эти прогнозы шамана Торганая, причем, они пока закономерно сбываются.
– Я только за, – высказалась Римма, – кто тоже?
Шубин молча поднял руку. Герман Львович обвел присутствующих тревожным взглядом, большинство за то, чтобы покинуть стоянку и добраться до действующей научной базы на Водораздельном.
– Нужно принимать решение, ребятки, – Можайский резко встал с лежанки, покрытой старыми шкурами, – хотя не все образцы взяты и не раскрыта загадка Лабынкырского чудовища. Есть ли оно на самом деле или существует лишь в нашем воображении?
– Для этого нужно исследовать дно озера, – сказал Янис, растягивая слова, – нужна спецтехника и опытные водолазы.
– Так, решено, завтра в дорогу! – предупредил всех Можайский. – А ночью я сам буду сторожить вашего злого духа.
Наступил вечер. Герман Львович занялся отработкой последней трапеции. Янис заполнял в чуме журнал, держа его на коленках. Осталось проверить материал, пережить предстоящую ночь и отправиться в путь через тайгу к штабу. Римма взобралась на поросший корявым лесом склон невысокой сопки. Оттуда открывался замечательный вид на Лабынкыр. Невдалеке торчали мрачные черные скалы Сордахогнского плато. Внизу мерно отсвечивало свинцовым блеском злополучное озеро. Возле заросшей рогозом излучине колыхнулись стебли, мелькнула чешуйчатая спина и длинный хвост. Над излучиной закружили вспугнутые селезни. Существо выпустило острый плавник и нырнуло в воду. Римма боялась даже шелохнуться. Лишь когда огромный плавник пропал из виду, Андреева вернулась к биваку. Нет, она никому не скажет о Лабынкырском чудовище, иначе Можайский передумает и решит остаться. Хлынул сильный ливень, небо разверзлось ледяными струями. Отряд исследователей сгрудился в юрте, только Можайский бродил неподалеку, облачившись в брезентовый армейский плащ. Совсем рядом раздались раскаты грома. Вспышки молний озарили серо-черное небо ярче, чем днем, но совсем на мгновение, погружая Лабынкыр и его окрестности в непроглядную темень. Герман Львович, меся слякоть резиновыми сапогами, пытался накрыть уцелевшую лошадь брезентовым пологом. За его спиной, казалось, совсем рядом ударил в землю трезубец небесной гостьи. Можайский обернулся – следующий удар молнии пришелся по одиноко стоящему сэргэ. Деревянный столб покрылся искрами, будто елка новогодними огоньками и затрещал. Лошадь пошатнулась и упала замертво. Можайский едва успел отскочить, теряя сознание. Очнулся он пасмурным утром на теплом спальном месте в чуме. Рядом суетилась Римма, прикладывая к его лбу мокрую тряпку. Ноги Германа Львовича тряслись не унимаемой дрожью, а пальцы левой руки почернели.
– Везунчик вы, однако, – заметил, пакуя в рюкзак вещи, Янис, – хорошо, что никто не спал в эту ночь. Мы с Юрой сразу затянули вас в чум, а Римма привела в чувство. Жаль, что лошадки у нас больше нет. Улу-Тойон забрал, сказал бы Торганай.
– Злой дух? – приподнявшись, язвительным тоном спросил Можайский.
– Улу – Тойон великий господин для эвенков, прародитель зла, – пояснил этнограф, – он питается страхами.
– Вот, честно не думал, что встречусь с молнией снова, – продолжил Герман Львович, – не в первый раз она преследует меня. В сорок первом это было. Наши отступали в леса, я за баранкой грузовика, значит, тащусь по бездорожью….льет, как из ведра…Вдруг бац, что-то шлёпнуло по крыше, меня тряхнуло, но Бог миловал, заземление – резиновые покрышки. Как струсил я тогда, ей-богу, ребятки, до сих пор душа в пятках от грома и молний!
Римма невольно переглянулась с Шубиным. Юра промолчал и опустил взгляд:
– Похоже, Торганай прав, бояться нельзя.
– Вы что тут все с ума посходили! – возмутился начальник отряда. – Двадцатый век на дворе…я, в конце концов, член партии…офицер запаса!
– Думаете, кто-то узнает? – усмехнулась Римма.
– Да черт с вами! – вздохнул Можайский. – Рюкзаки собраны? Материалы и карты не забыли?
– Вы сегодня слишком слабы для такого пути, – сказал Юрий.
– Подумаешь, каких-то шестьдесят километров, половину пройдем по тайге, а дальше соорудим плот и сплавимся по реке, – буркнул Герман Львович, пытаясь унять дрожь в коленях, – я смогу, мне уже лучше. К полудню можно выдвигаться.
– А как же рука? – беспокоилась Римма.
– Пальцы, ерунда, – буркнул Герман Львович, – силы уже прибывают. Ухи бы горяченькой перед дорожкой и совсем другое дело.
Серое неприглядное небо растянулось над Лабынкыром. Дорога уводила путников все глубже в тайгу. Позади осталось Сордонгнохское плато с его равнинами, сопками и одинокими лиственницами, мелькнуло безупречной гладью озеро со своей тайной и растворилось в густой дымке осевшего тумана. Исследователи захватили с собой только самое необходимое: теплую одежду, топографический материал, палатку, котелок. Остальное бросили в чуме, надеясь на скорое возвращение. Герман Львович шел налегке, опираясь на посох. Он задумчиво посмотрел в сторону, куда лежал путь отряда. В его взгляде светилась непреодолимая тоска и обреченность. Дойдет ли он, хватит ли сил? Предательски подкашивались ноги, и сильно кружилась голова. Можайский встряхнул плечами и выпрямился. Впереди него, теряясь среди старых елей, гуськом тянулись ребята. Вода хлюпала под кочками, влажная земля отдавала сыростью. Весь день моросил дождь. Пора делать привал. Мужчины разожгли костер, весело забулькал ароматный котелок. Ужинать расселись возле огня, подсушивая на ветках намокшую за день одежду. Заночевали на маленькой поляне. Римма и Герман Львович ютились в палатке, Юра и Янис – прямо под открытым небом, подложив под головы тяжелые рюкзаки. Неласковое утро тонуло в голубоватой дымке тумана. Костер давно погас, одинокий крик лесной птицы потревожил зависшую тишину. Можайский давно уже не спал. Он достал карту и посмотрел на условные знаки. Шли строго по компасу, но было что-то не так. Из палатки сонно потягиваясь, вышла Римма.
– Что, Герман Львович, сверяете маршрут?
– Тут главное не ошибиться, с тайгой шутки плохи, – ответил Можайский, – идем по азимуту под сто тридцать градусов. По карте местности здесь неподалеку должны лежать мари, а там, – он указал рукой влево, – за хребтами уже Хабаровский край. Где же река Лабынкырка? Карта говорит, что она должна быть неподалеку!
– Болота могли высохнуть, – предположила Римма, тревожно, оглядываясь, – если река не бурная, то, возможно, мы скоро выйдем на нее.
– Разбуди – ка Шубина, посмотрим с ним вместе, все-таки одна голова хорошо, а две лучше.
Римма направилась к спящим товарищам. Янис по-детски посапывал в спальном мешке, а чуть дальше пустовало место Юры. Его нигде не было. Римма несколько раз громко позвала молодого географа. В ответ лишь мертвая тишина.
– Наверно, к ручью пошел, – сказала Можайскому Римма, – я схожу за ним, умоюсь заодно, воды наберу.
– Ладно, аккуратно там, – прокряхтел Герман Львович, растирая заиндевевшие коленки.
Римма взяла гремящий железной ручкой котелок и спустилась к холодному таежному роднику. Вокруг вековые ели, пихты да лиственницы, упирающиеся верхушками в серое хмурое небо, под ногами слегка пожухлая трава и мох. Возле ручья деревья редели, лишь раскидистый кедровый стланик причудливо развалил невысокую пушистую крону. Римма наклонилась к ручью, зачерпнув горстями обжигающую холодную воду, плеснула в лицо. Глаза защипало, женщина поднялась, отряхивая руки, и выронила котелок – на нее смотрел смеющимися черными глазами Мерген. Он перепрыгнул через ручей и обошел Римму по кругу, словно хищный зверь.
– Что тебе нужно, уходи в свой мир! – крикнула она шаману. – Тише, тише, – прошумел сухой листвою Мерген. – Я пришел за тобой, помнишь, пришло время.
– Я никуда с тобой не пойду, – отвернулась Римма, пытаясь избавиться от навязчивого видения.
– Я сам уведу тебя, – рассмеялся молодой шаман, – будем жить вместе в мире оленей, мне нужна в чум помощница и жена. Ты навсегда останешься молодой и красивой, а твое бытие превратится в вечность.
– Нет, Мерген, мы так не договаривались, – попятилась назад Римма, – я хочу вернуться к сыну.
– К сыну, – эхом повторил шаман, раскуривая колдовскую трубку.
Римма сделала несколько шагов в сторону и бросилась бежать без оглядки, спотыкаясь о коряги и натыкаясь на пни. Впереди лес редел. Римма выскочила на прогалину и замерла: несколько эвенкских чумов, обложенных еловыми ветками, тянули к небу крыши-конусы. Странно смотрелось оставленное становище посреди глухо шумящей тайги. Тревожно озираясь, Римма прошла мимо брошенных жилищ. Хрустнула ветка. Женщина, бледнея, обернулась. На прогалине, среди безмолвных юрт, мелькнула штормовка Шубина. Он усердно обстругивал охотничьим ножом сучки и наросты, мастерил плот из срубленных в ельнике сухих деревьев.
– Юра, я тебя искала, – тихонько позвала его Римма.
– Что ты здесь делаешь? – поднял голову Шубин. – Так далеко ушла от бивака!
– Тебя Можайский зовет, у него по карте маршрут не сходится. Река должна быть недалеко.