— Я не хочу детишек, ты знаешь. И не хочу делать тебя няней, я хочу, чтобы ты снова стала женщиной!
Мне было искренне жаль подругу, лишённую той огромной радости, которую дарила взаимная любовь. При Доре я всякий раз прикусывала язык, как только с него собиралось слететь очередное «а вот Антон…» — а не говорить о нём больше пяти минут я не могла. И как результат, во мне расцветало махровым цветом чувство вины и перед Дорой — за моё безоблачное счастье, и перед любимым — о котором я хотела кричать на всю вселенную, но не смела открыть рта, да и перед самой собой — за мягкотелость и… и за это самое чувство вины. Круг замыкался, как это было со мной с самого моего осознанного детства.
Как-то я спросила у Антона:
— Что ты думаешь о Доре как о женщине?
— Ничего, — сказал он, — я на неё под этим углом не смотрел.
— Посмотри, — попросила я.
— Зачем?
— Она так одинока, ты не мог бы иногда доставлять ей удовольствие?
— Ты это всерьёз? — Антон удивился.
— Вполне.
— Ты знаешь, я вовсе не ханжа… но не до такой степени…
Как-то вскоре после этого разговора, когда я, вытянувшись, лежала животом на его животе, он сказал:
— И что, ты готова уступить это место другой?
— Если ты о Доре, так она вовсе не «другая», а моя единственная подруга. К тому же, от нашей с тобой дружбы и от тебя как от мужчины не убудет, если ты иногда будешь давать ей хоть немного плотской радости! Ты же знаешь, — и я серьёзно посмотрела на него, — что от отсутствия мужчины у женщин часто начинается какой-нибудь рак.
Антон лениво усмехнулся.
— Не смейся, — сказала я жёстко, — это правда, это статистикой доказано! А у Дорки уже начался рак души.
— И что, мне надо её соблазнить?
— О, нет! — Я помахала пальцем перед носом Антона. — Соблазнять это уже другая песня! Только попробуй кого-нибудь соблазнять — убью обоих! — Я приподнялась и для пущей убедительности сомкнула руки на горле Антона.
Он засмеялся:
— А в чём разница?
— Соблазнять — это работа души. Кто его знает, что потом в этой душе вызреет. Я не потерплю романов, так и знай! А заниматься физическими упражнениями в постели… что здесь такого? В конце концов, вокруг этой оси, — сказала я и крепко сжала вновь разбухшую ненасытную плоть Антона, — вся наша жизнь, весь белый свет вертится…
— Осторожно, не погни ось! — сказал он.
Потом он устало спросил:
— Хорошо, как ты это себе представляешь?
— Ну, я поговорю с Дорой, — сказала я.
Я поговорила.
Дора сказала:
— Ты с ума сошла!
И чуть позже:
— Ну, если ты серьёзно, можно попробовать.
Я лежала в пустой постели и пыталась вообразить, что и как сейчас делают мой любимый и моя подруга.
Не могу сказать, что я испытывала радость за них… Если точнее, я испытывала дикую ревность. Но потом я сказала сама себе: не будь эгоисткой и жадиной — ты даже в сопливом своём глупом детстве такой не была!
Чтобы успокоиться, я представила себе свою руку как руку Антона, и у нас всё получилось.
— Рассказывай! — Сначала я допросила Антона.
— Она деревянная, — сказал он.
— Но ты не надорвался?
— Нет, но я хочу тебя ещё больше, чем раньше.
— Больше не бывает, — сказала я довольная.
В этот раз Антон был неподражаем — как после столетнего воздержания. И те позы из пособия по технике секса, что у нас не получались прежде, дались блестяще, и наслаждение достигало небывалых вершин.
— А ты не хочешь попробовать другого мужчину? — спросил он меня.
— А что, разве на свете есть другие мужчины? — я изобразила наивное удивление. — Я не вижу других мужчин.
— Вот и славно… — Антон задрал подбородок, зажмурился и расплылся в довольной улыбке.
— А может, я их не вижу, — добавила я совершенно искренне в порыве своего простодушного занудства, — потому что у меня не было времени на это, ведь вся моя жизнь заполнена только тобой.
— Ну вот, — разочарованно протянул Антон, — опять лавры на моей голове вянут.
Я поняла, что ляпнула лишнее, и мы рассмеялись.
— Дура я, да? — сказала я.
— Ты прелесть, — сказал любимый.
Они ещё несколько раз встречались с Дорой.
Кстати, она поделилась своим впечатлением о моём любовнике:
— Не знала, что секс может быть таким приятным занятием… Если бы не ты, я влюбилась бы в Антона.
Но влюбилась она вскоре в актёра театра, в котором служила. Он был совсем мальчик — девятнадцать лет. Она была его первой женщиной, а это казалось хоть и хлипкой, но всё же гарантией того, что он не преподнесёт ей сюрприза вроде прежнего.
Похоже, мой Антон сдвинул камень, затворявший Дорин источник. Спасибо тебе, милый, за дорогую подругу!
Дом у залива
Скрипка отзвучала, и после бурных восторженных аплодисментов все встали, чтобы размяться и перейти в столовую, где был накрыт стол.
Дора взяла меня за руку и представила мужчине, с которым сидела рядом во время музицирования.
Ну конечно, у этого голоса могло быть только такое имя — Ираклий.
— Зоя. — Сказала я.
Судя по рукопожатию, Ираклий — человек энергичный и деятельный, но закрытый. Похоже, он выше меня на голову, а то и больше, чем на голову.
За столом мы сидели рядом, и он ухаживал за мной.
Антон ухаживал за хозяйкой дома, поскольку был главным её гостем сегодня. Дора села напротив меня.
Через десять минут я уже знала, что мы с Ираклием проведём ночь вдвоём. Но игра только начиналась — нам предстоял долгий и захватывающий путь к постели.
Испанский знойный голос где-то слева, через несколько человек от меня, словно аккомпанировал нашей разгоравшейся страсти. Жаль, мелькнуло в голове, эта дама никогда не узнает о своей причастности к той буре, которая ожидает нас с Ираклием…
Мы были возбуждены, и еда уже не имела для нас значения. Уже ничто не имело для нас значения, кроме ближайшей перспективы. Но мы оба не спешили.
После великолепного, как и всегда, угощения начиналось клубление.
В доме хватало помещений для разного рода занятий, включая небольшой бассейн, который — как ружьё, повешенное на стену в первом акте пьесы — непременно выполнял свою основную функцию под занавес любой вечеринки. Народ, собиравшийся в этом доме, каким бы респектабельным он ни был или ни представлялся со страниц журналов и экранов телевизоров, расслаблялся в здешней атмосфере до состояния беспечного детства. Здесь царила искренность.
Хозяйка дома, будучи вполне светской дамой, очень известной персоной, оставалась при этом чистым, открытым человеком — её светлая аура передалась, казалось, и её дому. И завсегдатаи, и новые люди были ей под стать в этом смысле, что не удивительно — хозяйка на то и хозяйка, чтобы творить атмосферу по собственному вкусу. А уж дальше — нравится, не нравится, выбирать гостям. Но нравилось всем, ведь гости не были случайными, вот и получался такой естественный отбор с обеих сторон по принципу «подобное притягивается подобным».
Одно из наиболее уважаемых достижений хозяйки дома заключалось в том, что она никогда и ни за что не позволяла журналистам или репортёрам присутствовать на вечеринках — за исключением, разумеется, личных друзей, представлявших эту профессию, которые присутствовали в доме как друзья и гости, и ни разу ни один из них не злоупотребил этим своим почётным положением. Её просили, умоляли, пытались купить разные журналы и программы — бесполезно.
— Я слишком дорожу своими близкими, чтобы отдать их вам на растерзание. — С мягкой улыбкой отвечала она на подобные просьбы. — И я, и вы достаточно хорошо знаем, что вы хотите там увидеть: отнюдь не то, что есть на самом деле.
Ей мстили — и тайно, и явно. Сфальсифицированные репортажи, полные неприличных подробностей, появлялись то там, то тут — откройте ваши двери для нас, говорили ей, и вы прочтёте только правду! Это не поколебало её решимости защитить право на частную жизнь своего дома и своих публичных гостей.
Но, как это ни парадоксально, со временем неприязнь и раздражение со стороны гламурных изданий обернулись пиететом, и теперь любое упоминание о каком-либо событии, происходящем в «Доме У Залива» подавалось с припиской: «Подробности известны только присутствовавшим», или: «Как любезно сообщила нам сама хозяйка, …» — и далее могло последовать короткое сообщение о том, например, что «актёрский дуэт *** и *** исполнил отрывок из японской пьесы 17-го века на языке оригинала», или: «художник такой-то, известный как первопроходец в области переноса компьютерной графики на холсты, в преддверии своей юбилейной выставки устроил вернисаж — именно vernissage, в исходном значении этого слова: он покрыл лаком четыре новых полотна в присутствии гостей Дома»… ну, и в том же духе.
Где мы уединимся с Ираклием, я пока не пыталась предположить — обычно я отдавала инициативу мужчине. В любом случае, это будет романтично, поскольку мы далеко от моего дома — в моём доме всё настолько знакомо, что я использую его только в отсутствие альтернативы. Я даже предпочту гостиницу, если она не совсем дешёвая.
Правда, бывают случаи, когда я хочу привести мужчину именно к себе домой. Тогда я звоню с вечеринки или из театра — где уж меня застанет желание — своей соседке Инне, молодой женщине, многодетной матери, и прошу приготовить гостиную и спальню «в романтическом духе».
Поначалу — после того, как я стала не в состоянии делать это сама — Дора или Антон проверяли мои покои на предмет наличия романтического духа. Они внесли несколько коррективов, и с тех пор Инна справляется сама — и с едой, и с цветами, и с постелью.
Обычно она убирает у меня два раза в неделю. Я ей хорошо плачу и иногда отдаю кое-что из одежды — то, что она по причине своей религиозности не может надеть на себя, она отдаёт сестре.
Инна
Убирается Инна добросовестно. «Что ни делаешь, делай, как для Господа» — цитирует она Библию, когда я высказываю ей особенную благодарность.