— Хочу.
Он повёл меня по направлению к статной, пышноволосой и пышнотелой, смуглой даме в красном атласном платье…
Впрочем, это мои выдумки — судя по ладони, пожавшей мою, передо мной стояла сухощавая невысокая женщина.
— Это та самая Зоя… — представил меня Ираклий, назвав ставшую известной чуть больше десяти лет тому назад фамилию.
Двенадцать лет тому назад
Однажды я проснулась знаменитой.
Накануне состоялась премьера моей пьесы, которую рискнул поставить Антон у себя в театре.
И вот — газеты, телевидение и журналы. Приглашения на встречи, интервью, ток-шоу.
Я не хотела всего этого, и приняла испытанную Антоном тактику — ничего никому не скажу, хоть лопните! Читайте мои книги, смотрите мои пьесы — там ответы на все ваши вопросы. Всё равно, вы напишете то, что захотите, а не то, что я вам скажу.
Первые полгода пришлось нелегко, но потом всё как-то утряслось — за мной закрепилась репутация затворницы, и от меня отстали.
Те редкие — сугубо «специализированные» — бомонды, что мы посещали, были закрыты для журналистов, поэтому жизнь «под стеклянным колпаком» миновала нас.
Что касается наших личных отношений с Антоном, то они к тому времени перешли в стадию совершенной любовно-дружеской связи при абсолютной свободе личности. Мы пережили и разрыв, и воссоединение. В первый раз это была драма. Потом ещё и ещё — но уже совсем в другом ключе.
Мы научились не путать божий дар с яичницей и расставили всё на свои места. Наша любовь друг к другу закалилась в испытаниях, очистилась от ржавчины собственничества и стала как булатная сталь — несокрушимой и сияющей.
Мы всегда были рядом, даже когда не были рядом — стоило протянуть руку и набрать номер. Если кому-то из нас хотелось поболтать или поделиться переживаниями, другой оставлял любые дела — друг для друга мы оставались важнее всего на свете. Если хотелось более близкого контакта, мы встречались и проводили время вдвоём, наслаждаясь общностью душ и восторгом, который дарили нам наши жадные до плотских радостей и по-прежнему влюблённые одно в другое тела.
Именно тогда я начала понимать, как важно, чтобы душа и тело оставались в уважении и гармони друг с другом. Только так, уверена я, можно испытать… можно вместить в себя истинную любовь — глубокую, многогранную и всепоглощающую. Любовь-с-6ольшой-буквыг а не то, что называется этим словом очень часто: привязанность супругов, основанная на общем доме, детях, материальной зависимости, забота о том, чтобы объект этой самой любви был сыт и одет — ведь всё это само по себе ещё не есть любовь, это всего лишь социумные завязки, основанные на инстинктах, рефлексах, и закреплённые стереотипами и кодексами.
Однажды я спросила Инну, что для неё есть секс, кроме исполнения Божьего наказа «размножайтесь». Является ли это для них с мужем проявлением любви и источником наслаждения.
Её ответ поверг меня в уныние. Не так тот факт, что бедная Инна лишает себя огромной радости, богом подаренной нам, людям — как внезапное осознание сходства церкви, руководимой религией, с любой другой человеческой организацией, руководимой идеологией.
Прежде я понимала религию как выражение присущих человечеству романтических идей, а церковь как их обитель и пристанище для тех, кто проповедует эти идеи или сочувствует им.
Но тут меня осенило: церковь, как и любая регламентированная общность, это аппарат манипулирования. Всякая идеология первым делом расставляет флажки: туда можно, а туда нельзя. Подчиняешься — ты наш, не подчиняешься — камнями забьём, на костре сожжём, или, в лучшем случае, изгоним, отлучим. Разделяй и властвуй, одним словом! Та же политика, только с идеалистической подоплёкой.
Из её сбивчивого ответа я поняла, что несвобода, на которую обрекает тебя принадлежность к церкви, пожалуй, пострашнее несвободы в каком-либо тоталитарном режиме — ведь за неподчинение церкви тебя лишат не просто жизни. Тебя лишат вечной жизни! А для верующего ничего ужасней быть не может. Страх — вот чем берёт церковь! И бедная Инна, а с нею и бесчисленное множество других запуганных, не позволяют себе даже размышлять, правы ли пастыри и проповедники, внушающие им то или иное — ведь они наместники бога на земле!
Но как же при этой несвободе — в кандалах и колодках не только на ногах и руках, но и на сознании и духе — как быть с тем, что «Бог добрый», что Он — «есть любовь»? Что-то не вяжется всё это в единую картину! Может, понятия «Бог» и «церковь» — вовсе не синонимичны?… Так же, как «вера» и «религия»?
Я осознавала, что этот и подобные вопросы будут волновать и интересовать меня всю оставшуюся жизнь. И что та свобода, которая приходит через познание истины, как говорил Христос, она где-то совсем в других сферах водится — только не в организации под названием «церковь». И искать её — эту свободу — нужно, скорей всего, там, где обитает истина. С большой буквы Истина, а не зарегламентированные догмы и постулаты, которыми религиозные идеологи кормят неискушённые умы и души.
С чего я начала?… Ах, да — с души и тела.
Наши тела и души находились в полной гармонии. После первого испытания наших чувств, после осознания каждым из нас нашей неразрывности мы перешли в новую стадию… скорей, поднялись на новую ступень отношений.
Мы не скрывали друг от друга своих фантазий, и не держали друг друга на поводке. Любовь, незамутнённая ревностью, безоговорочное доверие и полная свобода хранили нас от неврозов, результатом которых всегда бывает одно: саморазрушение и разрушение всего и вся вокруг.
Мы много говорили об этом с Антоном, зацепившись обычно за мысль о том, что столько лет мы вместе, и нам по-прежнему хорошо. А Инна всё твердит о грехе, в котором мы, якобы, живём, не поставив штампа о принадлежности одного другому в паспортах и «изменяя» друг другу. Сколько раз я говорила Инне, что нам нравится в любви жить, а не в браке. И кто только такое слово придумал для обозначения семейных уз!.. Опять же — уз, узы! Семейные путы, оковы. Брачные цепи…
Так что такое брак? Брак это такое же орудие угнетения человека человеком, порождённое цивилизацией, как и рабовладение. Только от прямого владения личностью человечество в основном уже отреклось, а вот пережитки остались — в форме гражданства с пропиской, например, или брачных союзов. Другое дело, что в это рабство многие уходят добровольно — за гарантиями, так сказать.
Для чего некоторым нужен штамп в паспорте?
Первое. Чтобы он (она) помнил (помнила) о своих обязанностях по отношению к ней (нему). А именно: без напоминаний ночевать только в общей постели (быть готовой отдаться по первому требованию), по первому требованию выносить ведро с мусором (готовить пищу и стирать бельё без напоминаний).
Второе. Если пойдут дети, они будут иметь статус «законных», стало быть, их можно через суд обязать поднести стакан воды в старости — буде они взбунтуются и воспротивятся исполнять свой долг перед родителями.
Третье. Если не сойдёмся характерами, сможем на законном основании делить ложки, книжки, простыни и распиливать кровать, телевизор, ребёнка…
А почему некоторым штамп в паспорте не нужен?
Первое. Потому, что они любят друг друга, а любовь — это полное доверие и уважение свободы любимого.
Второе. Потому, что дети, зачатые, рождённые и растущие в любви, ничего, кроме любви испытывать друг к другу и к родителям не умеют.
Третье. Если любовь пройдёт, что бывает иногда, то её заменит дружба, которая неотделима от любви — в отличие от брака. А дружба — это взаимопомощь, кроме всего прочего.
Как и в любом деле, в регистрации или нерегистрации брака у каждого свои мотивы — повторюсь: все мы разные.
Кому-то просто хочется, чтобы всё было «как у всех». Нарядный костюм и белое платье; свадебный кортеж, разъезжающий по местным достопримечательностям в виде вечных огней и винтовок образца 1914 года гигантского размера, впившихся в небеса; зависть подруг и друзей; шикарный ресторан, а если не ресторан, так кафе или столовка, но непременно с ломящимися от еды и питья столами и т. д. и т. п.
Кому-то всего этого тоже ужас как хочется, да прочие, сугубо практические, соображения сдерживают — квартирный вопрос, например: всякие-разные там «снос» или «расширение» пострадать могут.
А кому-то всего этого вовсе и не надо, надо только, чтобы потом… ну, в случае чего, любимые или дети не тратили времени и сил на доказательство причастности к жилью, имуществу и прочему «совместному хозяйству», обивая пороги судов и отстаивая свои законные права. Законные — не то слово, пожалуй, в данном контексте… Очевидные права. Но нет такого понятия — всё управляется законами'. Ведь мы цивилизованные люди — в отличие от дикарей и варваров!..
Да, мы цивилизованные люди. Но главное, если не единственное, отличие «хомо цивилис» от «хомо эректус» это несчётное количество законов, занимающих сотни километров книжных полок, сотни миллионов умов, и множащихся делением со страшной силой и скоростью, как бактерии в питательном бульоне — в наших оцивилизованных отношениях. Вот уже и по телевизору можно наблюдать судебные процессы, учиться судиться — на всякий случай, вдруг пригодится, вдруг с сыном родным жильё не поделишь, или муж, подлец, денег в дом не носит!.. Сразу в суд и на законном основании своего требовать!
А если бы человечество не придумало законов? Да не было бы и преступников! Преступать-то нечего! А как только кто-то установил: это хорошо, а это плохо — тут же нашёлся другой, решивший оспорить первого. И пошло-поехало… Закон на закон, человек на человека, государство на государство. Ну, а церковь — на церковь…
Правда есть ещё кое-что, кроме писаных законов, что можно… ну, или не можно… преступать. Это совесть. Но — увы! — человечеством давно уже правит страх наказания, а не совесть. Конечно, не всеми, следует оговориться. Для кого-то внутренний моральный кодекс — всё ещё главнейший из всех ориентиров. А над кем-то и страх наказания не властен.