— Давайте уйдём, — сказал, наконец, Антон.
Ему показалось, что если в самое ближайшее время он не прижмёт к себе эту женщину так, как делал в своих мечтах, он погибнет, он задохнётся, подобно рыбе, выброшенной на берег.
Его хриплый голос слышала только Натали — спорящие между собой по силе грома барабаны, взнузданные и пришпоренные одноклассником и соседом Антона, Витькой, рояль под предводительством учителя пения Альберта Ивановича, бренчание четырёх гитар и пары маракасов перекрывалось только голосистой и вполне профессиональной трубой физика Баргеныча.
Таким же севшим голосом она ответила:
— Встретимся в конце набережной ближе к полуночи, а сейчас разойдёмся.
После этих слов Антон уже не чуял под ногами ни отполированного паркета актового зала, ни горбатых дощатых полов родного класса и не менее родных коридоров, ни затёртой и щербатой плитки мужского туалета. Где, между делом, он не счёл возможным для себя отказаться при салагах-одноклассниках от стакана дешёвого, как молоко, и сладкого, как чай в школьном буфете, «Крымского», принесённого кем-то весьма предусмотрительно — что им всем, таким уже взрослым, это детское шампанское, милостиво разрешённое родительским комитетом из расчёта по полбутылки на нос!..
Положив на самое дно души обещанный из первых рук сладостный час свидания, Антон вдруг словно обрёл благоразумие и старался не смотреть слишком часто и слишком пристально в сторону Натали, чтобы не навлечь на неё подозрений. Он переключился на младший контингент: не отказывал девочкам, наперебой приглашавшим его не только на «белый», а на все подряд танцы, не брезговал выйти покурить с пацанами, которые номинально были его однокашниками, но с которыми его разделяла неизмеримая пропасть.
Сцена первой любовной близости героев фильма, в съёмках которого столь непосредственно участвовал Антон, происходила на морском берегу, лунной ночью, под тихий шелест волн. Именно так он себе и рисовал свою первую ночь с Натали.
Так оно и случилось. Почти без слов — как в том кино.
В хрупкой Натали оказалось столько темперамента и нежности, что Антон не успел заметить ни свою первую неудачу, ни абсолютное неумение целоваться. Она очень скоро всё поставила на свои места, и к рассвету оба были измождены, как бывают измождены опытные любовники.
Только на короткий миг в Антоне шевельнулось сомнение: а не оставить ли мечту об актёрской стезе, о Москве?…
Ещё три бурных и незабываемых ночи они провели вместе, и Антон покинул родную Ялту.
Антон вышел минут через пятнадцать, вместе с мужчиной, представленным мне как Давид. Они пожали друг другу руки, мужчина кивнул мне и ушёл, а Антон отрешённо как-то сел рядом.
Я сказала:
— Это твой сын от Натали?
Он не удивился, а просто ответил:
— Да.
— А где она сама?
— Умерла семь лет назад.
— Ой, — тихо сказала я. — Прости, мой родной.
Я погладила его по сгорбленной усталой спине и прижалась к ней лицом.
Натали с мужем эмигрировали перед началом следующего учебного года — они давно готовились к отъезду.
Беременность Натали стала необычайно приятным сюрпризом, поскольку до этого у них много лет ничего не получалось к великому огорчению родственников с обеих… точнее, со всех четырёх сторон — со стороны мужа и со стороны Натали, и со сторон Советской и Израильской. Особенно воодушевлял почему-то всех тот факт, что будущий ребёнок вывозится с какой-никакой, милой или немилой, а с земли, вскормившей несколько поколений его предков, и отправляется он в надёжном укрытии материнской утробы в свою исконную Отчизну, как бесценный контрабандный груз и как фига в кармане.
Старая двоюродная бабка Натали, провожавшая внучатую племянницу навсегда — по крайней мере, до встречи не ближе, чем на лоне Авраамовом — приложила свою смуглую костлявую руку к тощему узкому животу будущей матери и тихонько посмеиваясь сказала:
— Покажи им всем нос, мой мальчик! — И добавила: — Давидом назови.
— А если девочка будет? — спросила Натали.
— Мальчик там, Давид! — твёрдо припечатала бабка.
Сыну Натали рассказала всё перед своей смертью — она умирала долго, от рака крови.
Имя Антона уже в те годы было хорошо известно во всём театрально-интеллектуальном мире, поэтому долго объяснять Давиду, что из себя представляет его настоящий отец, не потребовалось. И она, а после и он, неотрывно следили за его карьерой.
Муж Натали погиб совсем недавно от шальной пули среди бела дня, в центре города. Он ничего не знал о коротком романе своей жены, и, разумеется, о том, что его сын — вовсе не его сын.
— И что теперь? — Я понимала скоропалительность своего вопроса, но выжидать я не умела.
— Что теперь?… Я сказал, что буду рад нашей дружбе, если он сочтёт её возможной для себя.
— Какой же ты!.. — я бросилась со слезами ему на шею и долго не могла успокоиться от захлестнувших меня эмоций.
Сочувствие Антону по поводу смерти его первой, такой романтичной и драматичной, любви подхлёстывались жалостью к незнакомому мужчине, лишённому замечательного отца, каким мог бы быть — я это знала! — Антон, и растрогавшим мою душу благородным порывом любимого.
На следующий день Давид позвонил нам в отель.
Оставшиеся полтора месяца мы проводили вместе всё свободное время. Мы побывали в доме Натали и её мужа, где теперь жил Давид.
Давид занимался банковским бизнесом, в котором преуспевал в последние годы, был холост, но женитьба не входила в его ближайшие планы.
Оказалось, что родились мы с ним в один год — я на четыре месяца позже него. Но какие же разные жизни мы прожили! Хотя… Возможно по причине того, что рос Давид в русскоязычной среде, общего тоже оказалось немало — те же детские книжки, те же игры и считалочки. Вот только пять его языков против полутора моих, и абсолютное владение всеми современными средствами коммуникаций — от самолёта и автомобиля до «коленного» компьютера — против моего лишь недавно освоенного мобильного телефона…
Антона Давид очень скоро стал называть «отец» и так же скоро после перешёл на «папа» и «па».
Мы все вместе обедали в открытом ресторанчике. Давид взял бокал с вином и как-то так внезапно замер и замолчал, что мы с Антоном, собственно, и не ожидая тостов, посмотрели на него одновременно и вопросительно. Может быть, это ему и помогло — наше неожиданно дружное внимание.
Давид сказал, обращаясь к Антону:
— Можно я буду называть вас… отцом?
Это растрогало моего любимого почти до слёз, он ничего не смог ответить, только поднял свой бокал и кивнул. Пригубив вино, и протолкнув им застрявший в горле ком, он произнёс:
— Конечно, Давид.
Когда мы поднялись после обеда, оба в едином порыве вдруг крепко обнялись. А я заплакала. Думаю, за них обоих.
«Приятность» Давидовой внешности, отмеченная мною в полумраке кулис и холла, при ярком свете оказалась умопомрачительной красотой. Это был греческий… ну, какая, в конце концов, разница, какой! — это был один из небожителей, легенды о которых я обожала читать в детстве и юности. Это был бог юмора, эрудиции, щедрости, и… печали.
Давид… Его папа… Мой папа… Везёт же мне на печальные глаза!..
Антон сказал, что сын очень похож на свою мать.
— А её мужа ты знал?
— Знал. По внешности — не придерёшься, но ростом не удался, не выше Натали.
Значит, Давид в отца… в Антона. Высокий — на полголовы выше него — стройный и такой же кудрявый и сероглазый.
— Какой у тебя сын красавец, — говорила я Антону.
— Есть, в кого, — гордо отвечал он.
— Конечно, — горячо поддерживала я и с пылом отдавалась ему, представляя помимо своей воли тело Давида, обхватывающее, вжимающееся, проникающее в моё…
Только когда мы простились в аэропорту, я поняла, что мне будет не хватать Давида.
Через несколько дней, в Москве, я в полной мере ощутила, как прочно он вошёл в нашу… — или только в мою? — жизнь.
Он звонил довольно часто. О чём мы говорили? Обо всём и ни о чём — скорее, просто, чтобы не отдалиться, не потеряться. Сначала — с отцом, потом, если я на месте — со мной. Голос спокойный, юмор всегда при нём — ничего, обнадёживающего моё женское самолюбие. Понемногу успокоилась и я.
И вдруг, ближе к зиме: «я прилетаю в Москву послезавтра».
В программе — три дня в столице, три в Питере, затем день на возвращение, и отлёт в Брюссель. Что-то по бизнесу.
Ура-а-а! — ликовала я про себя. Мне впервые было неважно, чем всё закончится — лишь бы увидеть, лишь бы прикоснуться, лишь бы вдохнуть.
Но за два дня я постаралась над собой: косметические процедуры, освежённые стрижкой и краской волосы, пара новых нарядов. Даже Антон заметил, хотя на мою внешность он реагировал только во время любовных игр, и безоговорочно принимал только одно одеяние — мою собственную кожу. Так мне казалось.
Я встречала Давида одна — у Антона выпуск спектакля, предпремьерная горячка.
Мы чмокнули друг друга в щёчку. Я не могла отделаться от ощущения нашего с ним кровного родства — то ли мать и сын, то ли сестра и брат!..
Я предложила Давиду еще по телефону выбрать место обитания: соседство с нами в моей, обжитой квартире, или — без посторонних в квартире отца, которая стала в последние годы напоминать студию. Он ответил, что ему нужно как можно меньше отвлекаться на быт, поскольку много работы. И мы решили, что с заряженным холодильником и налаженной кухней лучше обстоит дело у меня.
В аэропорту его ждала арендованная Volvo, и через полчаса мы уже были на трассе.
— Ты водишь машину? — спросил Давид.
— Нет, ты что, я боюсь! — сказала я.
— Хотя… куда вам, художникам, спешить?
— Как куда! К любимому. — И я посмотрела на него.
— Ты любишь отца?
— Разве ты не понял этого ещё там?