Не потому ли, что сексуальное чувство — единственный «предмет», единственное «нечто», над которым не властен никто, кроме его обладателя. У человека можно отнять пищу, землю, ребёнка, свободу. Жизнь, наконец. Но лишить его права выбирать сексуального партнёра, права испытывать удовольствие или отвращение от полового контакта — не сумеет никто.
Ты можешь купить или взять силой тело, но над возникшим в этом теле чувством ты не властен.
Ты можешь посадить жену/мужа на цепь, но отобрать у неё/него сексуальное стремление к другому/другой или другой/другому — ты не в силах. А если у человека остаётся хоть что-то, на что ты не можешь распространить свою власть — пусть самая малость — человек остаётся свободным. Ровно на эту малость. Свободным от тебя. Стало быть, неподвластным. А это — опасность для тебя.
Всё, что ты можешь попробовать — это запретить.
Попробовали. Не получается — изворачиваются, врут, а своё делают.
Тогда — подумали те, кому это было нужно, — запретим не просто, а так, чтобы сам объект запретил себе это.
Как? Элементарно — запугаем до смерти. В буквальном смысле слова: изменила, отдала другому моё по закону… да не обязательно по закону, по моему мнению, по моей прихоти — смерть! Гомосексуальные отношения — мы этого не понимаем, нам это чуждо — смерть!
Хотя, так было не всегда. И на нашем веку остаются племена, не обременённые цивилизованной моралью и законами. Живут себе по солнцу и луне, да по велению инстинкта: днём строят жилища и пищу запасают, а ночью — праздник души и тела. Приятно это — после трудов праведных удовольствие себе и другим доставить. Да и род свой продолжить — тоже дело. И все вместе — так веселей. На миру не только смерть красна… радость краше во сто крат.
Ну, бросьте в них камень! Да знать они не знали, что это грех! «Оргия», «гомосексуализм»… Это в процессе оцивилизовывания человечество напридумывало терминов. Зачем? Для чего? Да всё для того же — чтобы разделять и властвовать. Чтобы чётче определить границы. Чтобы понятней было: кто хороший, а кто плохой, кому что можно, а кому что нельзя, где твоё, а где моё — ведь именно в этом суть и смысл «цивилизованных отношений». Земли-воды поделили, народы… Только вот властвовать над чувствами другого никак не получалось. Даже под страхом смерти.
Очевидно именно тогда — не в едином времени, а на конкретной стадии развития каждой конкретной цивилизации — именно тогда кому-то пришло в голову испугать ещё сильнее. Как? А так — вечной смертью, адом.
Какое-то время это работало. И даже довольно долго — тысячи лет.
И «доработало», что называется. В результате не просто любодеяние или прелюбодеяние стало считаться греховным, а секс в браке оказался чем-то грязным, низким, недостойным.
Удавили-таки радость бытия! А ведь как приятно было!..
Правда, «обочина» цивилизации — низшие классы, плебс, люмпен, которому терять нечего, и жизнь его копейка — чихать хотела на всякие правила и запреты, на вечные муки ада. Она с этим адом на «ты» ещё здесь, в этой жизни. И продолжала наслаждаться тем, чем наслаждаться положено самой природой.
Может показаться, что выиграл придумавший. Ведь тот, у кого в руках орудие манипуляции — в данном случае это власть и религия — тот хоть немного, да сильней
Но не выиграл никто. Скорей — все проиграли!
Во-первых, появилось ещё одно поприще расцвета двойной морали. А во-вторых, подавляемое желание всегда вылезает боком: всё искусственно сдерживаемое рано или поздно прорывает плотины — это закон природы.
Тогда кто-то — кто попримитивней в духовном плане устроен да умом половчей — приспособился вкушать запретный плод, оправдываясь сам перед собой, а если требовалось, то и перед взыскующим. Кто-то — неосознанно — пошёл другим путём, сублимируя сдерживаемые страсти: один посредством творчества, другой
— обжорства или накопительства, третий стал тираном в семье или трудовом коллективе, а то и серийным убийцей.
И всё равно ни те, ни эти адекватного удовольствия так и не испытали: с оглядкой и в несвободе — какое уж там удовольствие?… Да и суррогат никогда не заменит оригинала.
Не проще ли перестать делать из секса запретный плод — чтобы лишить его болезненной притягательности и столь же болезненной стыдливости, а также возможности манипулировать посредством него кем бы то ни было с какой бы то ни было целью? Не проще ли снять печать срама и ложного целомудрия с полового акта? Не проще ли сказать: можно! всё можно!
Адюльтер? Сколько угодно! Только сначала лучше договориться всем участвующим сторонам: кто «против» — выходит, кто «за» — остаётся. Чтобы потом эксцессов не возникало в виде убийств на почве ревности.
Однополый секс? Сделайте одолжение! Если кому-то не дано понять, что любовь разной бывает — это ваша проблема. Но зачем судить, а тем более, клеймить позором других — тех, кто не такие, как ты?
Акт на публике? Я вас умоляю! Как рукопожатие или поцелуй. Не нравится — проходите, не смотрите. Только камнями не надо бросаться — в вас же никто не бросает камень, когда вы молитесь или кофе пьёте в компании единомышленников…
Групповое сожительство? Доставьте удовольствие! Если всё по взаимному согласию — кому какое дело до их решения жить именно так?
Секс на продажу? Смею предположить, что это гораздо милей, чем бомбы и ракеты, которые так же стыдливо, но всё же продаются…
Интересно, что думает по этому поводу Антон?…
Антон пришёл следующим вечером. Я не узнавала его, но списала всё на напряжённую работу — удачное участие в международном фестивале могло открыть серьёзные перспективы. Он, конечно, нервничает, засиделся в советских границах, а цену себе знает. Короче, фестиваль — это шанс.
Я познакомила их с Вадимом, мы чудно провели вечер на кухне за разговорами. Я радовалась, что мужчины прониклись взаимным интересом друг к другу — так, вероятно, радуется мать, представившая сына будущему отчиму и не обнаружившая неприязни с чьей-либо стороны. В моей душе укрепился мир, и я даже ощутила себя в роли той самой матери. Я знала, что сумею не обделить ни одного из них своей заботой и любовью. Меня хватит с лихвой на оба дорогих мне существа, будь то стирка, кормёжка — быт, одним словом, — будь то… нет, туда я решила пока не заглядывать.
Антон не ответил на мою робкую попытку разбудить в нём мужчину. Это насторожило меня.
Обычно, в подобных ситуациях — усталости или лени с его стороны — мы прибегали к арсеналу из множества различных игр, вошедших в наш любовный обиход. Я, выговаривая ему за инертность, или сочувствуя по поводу недомогания, добавляла: «ну, лежать-то ты можешь!» — и брала ситуацию в свои руки. В зависимости от результата — а это могло быть или покорное исполнение Антоном того, чего я от него ждала, или он раззадоривался таки — я говорила: «всем спасибо, все свободны!», или: «ну, вот, а ты боялся!», или: «умеешь, если захочешь!»
Как-то однажды уставшей была я, а он — напротив, полон желания.
— Я мёртвая, — сказала я.
— В таком случае, я некрофил, — сказал Антон и раскинул мне руки и ноги в стороны.
Я не шевелилась.
Он с трудом проник в меня — без моей помощи и в той позе, в которой я лежала, ему было не слишком удобно.
От первых же движений Антона у меня помутилось в голове, я еле сдерживалась, чтобы не подхватить его ритм. Притом что понимала — эти неведомые мне прежде ощущения имеют место только благодаря моему положению. Антону, похоже, такая поза тоже доставляла небывалое наслаждение: он ревел и кусал меня, только что не рвал на части зубами.
В самый последний момент я едва успела прижать к лицу подушку и испустила в неё завершающий вопль.
Антон, рухнул рядом и задыхаясь произнёс:
— Скажи теперь, что я мёртвого не воскрешу…
Сейчас игра не пошла.
Ну и хорошо, подумала я — мне не хотелось, чтобы, впуская в себя Антона или отдаваясь ему, я вдруг представила себе Вадима, который спал в противоположном конце квартиры.
Мы обнялись и заснули.
Антон попросил его не провожать — едут они своим автобусом, в театре будет суета, это тебе не вокзал, где сел в поезд и поехал, к тому же, до театра его подбросят на машине.
— Ладно, — согласилась я, собрала ему сумку по высшему классу и обняла в прихожей.
И снова отметила какую-то торопливость и отстранённость.
— Ни пуха! — сказала я.
— К чёрту! — ответил он.
— Позвони, как доберётесь.
— Конечно.
Пришёл Вадим. Я покормила его.
— Антон уехал? — Спросил он.
— Да. — Спокойно сказала я.
Сегодня был день наших регулярных занятий.
— К занятиям приготовился?
— Приготовился. — Он неуловимо преобразился в того мятежного студента, который не терпел ни снисходительности, ни безосновательных замечаний и иногда дерзил мне — не словом, так жестом.
Я засмеялась и потрепала его по длинным вихрастым волосам.
Он вскинул на меня глаза, и я осеклась. Ничего не ушло, ничего не прошло — он по-прежнему хочет «немного моей любви», а меня по-прежнему качает от его взгляда…
Мы сели в гостиной, за журнальный стол, как обычно сидели в аудитории — я справа от него. Только с некоторых пор я садилась так, чтобы не «соприкасаться» даже «рукавами».
Всё шло по программе. Вадим несколько раз поправлял себя, переходя с «ты» на «Вы». Это забавляло меня, но я не решалась иронизировать или как-то ещё отметить это — хочешь так, пусть будет.
Когда программа была исчерпана, я сказала:
— На сегодня всё, до свидания. — Поднялась и по-домашнему потянулась. — Ой, простите, товарищи студенты! — Я сделала вид, что спохватилась.
Я пыталась разрядить официальную обстановку занятий и смахнуть повисший в воздухе ответ на вопрос «уехал ли Антон?».
Мне хотелось лёгкости — всё равно, раньше или позже произойдёт то, что должно произойти.
Мне хотелось, чтобы позже.
Почему? Безотчётное желание отдалиться в пространстве от того, которому изменяю?… Опять эти дурацкие каноны!