т прибоя стоящие поодаль огромные цистерны с нефтью или чем-то таким, и вели свои нескончаемые разговоры обо всём на свете.
С того самого вечера Паша перестал играть в обычные вечерние игры на пустыре за домом, и мы с ним или гуляли по улице из конца в конец, или сидели где-нибудь на смолистой тёплой поленнице, которую ещё не успели разделать на чурбаны и пустить под топор.
Как-то мы забрались на крышу сарая, стоящего среди фруктового сада и сразу полюбили это удивительное место, этот необитаемый остров, дрейфующий в волнах густых зелёных крон, с бесконечным космосом над ним, до отказа набитым звёздами.
Однажды Паша взял меня за руку и, не глядя на меня, очень по-взрослому спросил:
— Ты уже целовалась с мальчишками?
— Нет, — ответила я и вмиг разволновалась. — А ты?
— Я?… Было дело. — Сказал он небрежно чуть охрипшим голосом и замолчал.
Мне хотелось сказать ему: «поцелуй меня» — но я не решалась. Хоть я и знать не знала, как, а главное — для чего это делается. А мне так хотелось, так хотелось… Наверное, очередной раскрывшийся лепесток бутона ведал именно этой стороной отношений полов.
— Хочешь, я тебя поцелую? — Может, Паша услышал мои мысли?…
— Да… Хочу.
Он повернул к себе моё лицо и коснулся губами губ,
Я не знала, что нужно делать дальше, и нужно ли. Но было приятно ощущать, как его губы, подрагивая, захватывают мои, сжимают их. Потом Пашин язык проник в мой рот так настойчиво, что пришлось разомкнуть зубы.
Не хватало воздуха, и я резко отстранилась и часто задышала, переводя дух.
— Дыши носом! — Сказал Паша и снова вцепился губами в мой рот.
И точно — оказывается, можно было играть языками, как угодно долго, спокойно дыша при этом через нос. Правда, спокойно дышать уже не получалось — почему-то такие поцелуи волновали ещё больше, чем запахи и звуки окружающего мира.
Пашина ладонь легла мне на грудь. Потом сдавила её. Потом попыталась пролезть внутрь через вырез сарафана. Я, не отрываясь от приятного занятия, перехватила Пашину руку и показала ей более простой путь — снизу, под подолом.
Когда я ощутила кожей шершавую горячую ладонь, и когда Пашины пальцы сжали мой сосок, я едва не лишилась чувств.
Паша был таким же невинным романтиком, как и я. Хотя, в отличие от меня, тепличного городского квартирного растения, вырос он на улице и был гораздо старше, чем я — не так годами, как опытом. Он вполне мог тогда довести дело до логического завершения, и я бы не противилась. Но он остановился.
— Всё, больше не надо… — прохрипел он и оставил меня.
— Почему? — спросила я.
— Ну, ты же ещё этого не делала?… — Это был полувопрос, полуутверждение.
— Чего — этого? — Спросила я.
— Ну вот… — Паша сдавленно засмеялся, — спрашиваешь, значит, не делала… значит, не знаешь…
— Знаю. — Как я догадалась, что должно последовать дальше? — Знаю.
Паша молча смотрел на меня в темноте.
— Знаешь?… Откуда?…
— Я сама так делаю…
— Как?…
— Дай руку.
Паша послушно протянул мне руку. Я положила её туда, где уже бушевала стихия. Её нужно было немедленно укротить, иначе… Иначе смерть.
Наверное, всё-таки, Паша знал и умел нечто другое, но он быстро понял, что нужно здесь и сейчас. Я легла, задрала сарафан, сдвинула резинку, он склонился надо мной и жадно смотрел мне в лицо. Его пальцы были такие же чуткие, как мои собственные.
Мы ещё много раз делали это, почти каждый вечер — если только я оставалась дома, а не шла с родителями в кино или гулять на набережную.
Почему же я разлюбила Пашу, как только тронулся поезд, уносивший меня домой, в Москву?
Потому, что он не осмелился повести меня дальше?… Но — честное слово! — я тогда не знала ещё, что именно бывает дальше. Чем занимались мама с папой там, в том же сене, что и мы с Пашей? Тем же, чем и мы с Пашей?… Нет, скорей всего, чем-то другим, понимала я.
Или потому что он как раз сделал то, что сделал?… Эдакая неосознанная месть взявшему — пусть и добровольно отданную — мою невинность?… Да, до Паши я была невинна душой, а после него невинным оставалось только тело. Да и то — как ещё посмотреть…
А может, всё тот же добрый ангел — инстинкт самосохранения — вмешался? Взял да и отключил источник бессмысленных переживаний, никчёмных ожиданий, иссушающей тоски. Он-то знал, что я больше никогда не увижу Пашу
— зачем страдать по тому, чему не судьба сбыться? Значит, Паша не был моей судьбой!..
— Ласкай меня, а я буду тебя. — Дора проявляла деловитость и сосредоточенность.
Мы легли, и она научила меня более изысканному способу, нежели мой собственный, удовлетворения просыпающейся плоти.
Мы делали это не часто. Думаю, назвать это лесбийскими отношениями нельзя
— наши души не участвовали в получении телесного удовольствия.
Как-то на одной из вечеринок у Антона мы танцевали с ним, и я вдруг почувствовала, что его рука не просто лежит на моих лопатках, а едва заметно гладит их — то перебирая пальцами, то прижимаясь всей ладонью.
После короткого совещания Дора заявила:
— Он тебя хочет.
— Что, раздеть? — не поняла я.
— Ну, и раздеть тоже, — сказала она. — Он хочет лечь с тобой в постель.
Когда Дора сказала «лечь в постель», я не знала, что она имеет в виду: лечь, как мы с папой лежали, или — как дед с бабой? Мне, конечно, больше нравилось, как мы с папой, но я уже начинала понимать, что взрослые мужчина и женщина ложатся в постель для того, чтобы делать то, на что мы ходили смотреть в подвальное окно.
Моя романтическая натура упорно не желала принимать данный вид взаимоотношения полов — неужели без этого нельзя обойтись?!
— Дура, — сказала Дора, — это может быть и красиво и романтично, ты что, в кино не видела?
Но в кино кроме поцелуев ничего не показывают.
И вдруг я вспомнила странную возню мамы и папы на чердаке в соломе и яблоках, их изменившиеся голоса.
— Это уже ближе к делу, — заключила она. — Мужчина и женщина делают это для удовольствия.
И она рассказала в наиболее доступной для круглых тупиц форме, что и как они делают.
Можно ли представить себе, что потом, в момент, когда я и мой возлюбленный подошли к той самой черте, которую переступают лишь раз в жизни, я стала бы вспоминать Дорин ликбез?…
На годовщину смерти мамы с папой приехала тётушка.
Она знала, что мы — я и Дора — подружились между собой и с Антоном, и пригласила его на скромные тихие поминки.
Тётушка уезжала на следующий день, и мы с Антоном поехали провожать её на Ленинградский вокзал. А потом Антон поехал провожать меня.
— Зайдём? — спросила я на крыльце своего дома.
Он не отказался.
Мы сидели на кухне, пили вино и говорили.
Меня вдруг понесло по детству. Я стала рассказывать про папу, про нашу с ним дружбу. Я плакала от ощущения потери, от выпитого вина и смеялась, когда вспоминала что-нибудь забавное. А потом опять плакала.
Я уже давно не испытывала обиды на моего любимого папу за то, что он оставил меня одну-одинёшеньку на произвол судьбы. Я любила его и тосковала по нашему общению, как тоскуют по тому, чего уже никогда, никогда не вернуть — светло и легко.
— Будь моим папой, — вдруг сказала я Антону.
Антон посмотрел на меня удивлённо, а я стала горячо объяснять ему, как нам будет здорово вместе: я хорошо готовлю, умею стирать и гладить любые самые сложные вещи.
— Ты живёшь один, — говорила я, — у тебя много работы, я буду заботиться о тебе, как заботилась о папе.
Удивление в его глазах сменилось ожиданием развязки: то ли это розыгрыш, и я прикидываюсь дурочкой, то ли таковой и являюсь.
— Ты не хочешь? — спросила я.
— А ты не думаешь, — ответил он вопросом на вопрос, — что у меня есть женщина?
— Которая стирает и убирает? Так уволь её! Я буду делать всё бесплатно!
Он онемел.
— Ты имеешь в виду домработницу, так ведь? — уточнила я.
— Нет, — пришёл он в себя, — жену.
— Да нет у тебя никакой жены!
— Откуда ты знаешь?
— Я же её ни разу не видела!
Антон так захохотал, что я тоже не выдержала, хоть и не знала, над чем смеюсь.
Когда мы успокоились, он опустил голову, помолчал, а потом произнёс:
— Мне кажется, я к тебе привязался.
— Правда? — удивилась я.
— Правда. — И он посмотрел на меня очень серьёзно. — Но ты такая глупышка, что я просто не представляю, как с этим быть.
Я потупила взгляд. Я не знала, как расценивать его слова. Обижаться мне не хотелось, да и не очень-то я это умела. И произнёс их Антон вовсе не обидным тоном, а даже как-то ласково…
— Вот побудь моим папой, повоспитывай меня, — сказала я и посмотрела на Антона.
— Хорошо! — ответил он неожиданно легко.
— Правда? — обрадовалась я. — Прямо сейчас?
— Прямо сейчас, потому что идти мне некуда, уже второй час ночи, и метро закрыто.
— Ура-а-а-а, — тихо проскулила я, глядя счастливыми глазами ему в глаза.
Я принялась убирать со стола и мыть посуду.
— Ура-а-а, — напевала я себе под нос, но иногда не выдерживала и при взгляде на Антона взвизгивала: — Ура-а-а!
Он смеялся и качал головой.
— Сейчас я тебе постелю, где ты ляжешь? — Я уже стала деловитой, заботливой хозяйкой дома. — Ты можешь лечь в гостиной на диване, можешь в родительской спальне, а можешь в моей комнате, я там уже год не живу, я сплю у мамы с папой.
— Ну и задачка, — сказал он. — Где посоветуешь?
— У родителей очень хорошо спится. Ты можешь лечь со мной, мы без мамы всегда спали с папой вдвоём.
Он усмехнулся:
— Ну что ж, если я должен быть твоим папой, пусть будет так, как было у вас.
Доре я рассказала по телефону всё на следующий же день.
— Ну, ты даёшь! — сказала она, — и что, вы спали вместе?
— Да! Только не так, как с папой.