Казаки доходили до настоящего зверства. Они хватали маленьких детей и на глазах у родителей поджаривали их на огне. Младенцев вырывали из рук матерей и с силой бросали на землю или разбивали им головы об угол дома. Красивых женщин и девушек насиловали целым отрядом, и те от мучений умирали.
Особенно привлекали казаков молодые монахини. Их забирали из монастырей и превращали в наложниц. Издеваясь над их верой, заставляли в постные дни есть мясо и сыр, пить молоко. Во время блуда подстилали вышитые иконы и покровы со святых мощей, топили печи порубленными образами. Так казаки демонстрировали свое полнейшее пренебрежение к православию и церковным святыням.
Авраамий Палицын полагал, что обрушившиеся на русских людей несчастья стали Божьей карой за измены, сребролюбие, угнетение бедных, чванство, ростовщичество и прочие грехи. Так, после разграбления Иваном Грозным Новгорода в 1570 году, через год крымским ханом Девлет-Гиреем была сожжена и разорена Москва, а Борис Годунов, мечтавший прославиться на века строительством храма Святая Святых, оказался проклят современниками. Василий Шуйский также пострадал, поскольку ради борьбы с врагами нещадно обирал подданных, грабил церкви и монастыри. Но больше всех, по мнению Палицына, пострадали москвичи, оказавшиеся в польском плену. Это стало наказанием «за разграбление Годуновых и иных неповинных людей, за безумное крестное целование Ростриге и Сандомирскому (Лжедмитрию I и его тестю), за дружелюбство с ложным царем (Лжедмитрием II), с поляками, казаками и грабителями. Все это делалось ради власти и богатства».
В сочинении Авраамия нарисована страшная картина гибели некогда могучей и богатой державы и ее народа:
«Где неоскверненные святые Божии церкви и Божии образы? Где иноки, многолетними сединами цветущие? Где инокини, невесты Христовы, добродетелями украшенные? Где всякое благолепие российское? Не все ли это до конца разорено и обругано злым поруганием? Где народ общий христианский? Не весь ли скончался горькой смертью? Где множество бесчисленных в городах и селах работающих людей, чад Христовых? Не все ли без милости пострадали и в плен уведены? Никого не пощадили: ни старших возрастом, ни украшенных многолетними сединами, ни младенцев невинных, сосущих молоко».
Писатель призывал людей, стремящихся к власти и обогащению путем злодеяний, одуматься, вспомнить заповеди Христовы и научиться делать добро. В противном случае всех их неизбежно постигнет лютая смерть.
В это тяжелейшее время не только церковные деятели осознавали, что Русь стоит на краю гибели, и пытались найти путь спасения. Понимать происходящее начали и некоторые члены московского правительства, и многие городские воеводы. До нас дошло анонимное сочинение одного московского дьяка, размноженное и в виде грамот отправленное в другие города. В нем он так описал ситуацию, сложившуюся в стране к концу 1610 — началу 1611 года:
«Злой же супостат король в злонравии своем ничего того не хотел и в уме своем не помышлял того, чтобы было так, как нам годилось. С давних лет замышляют против нашего великого государства все те окаянные безбожники, что были и прежде того из его же братии. Все они думали, как бы им великое государство наше похитить, веру христианскую искоренить. Понадеялся окаянный король на то, что по Божьему изволению царский корень у нас перевелся, что земля наша без них, государей, овдовела и за великие прегрешения наши в великую скорбь повергнута. А горше всего то, что разделилась она и многие из-за гордости своей и ненависти не захотели из рода христианского царя из-, брать и ему служить, но пожелали среди иноверных и безбожников царя сыскать и тому служить. И вот его (Сигизмунда III. — Л. М.) доброты, а наши злодеи, растлились умом своим и пожелали обманом мира сего в великой славе быть и сана почетного достигнуть не по своему достоинству. Те ради этого от Бога отпали, от православной веры отстали и к нему, супостату нашему королю, всей душой пристали и почти полностью они уже Российское царство ему, врагу, отдали. Российское царство ему хотят отдать целиком ради своей мимолетной славы и величия».
Как видим, автор сочинения считает короля Сигизмунда главным врагом Русского государства, желающим его полностью разорить, искоренив православную веру Он скорбит по поводу междоусобия и желания некоторых людей ради славы и богатства отдать родину врагу. Но в то же время он указывает и на примеры истинного патриотизма:
«Подивимся великому городу нашему Смоленску, который противостоит Западу. Как в нем наши же братья православные христиане обороняются, терпят всякие невзгоды и лишения, но крепко стоят за православную веру, за святые Божии церкви, за свои души и за всех нас и общему нашему врагу и супостату королю не покоряются и не сдадутся. И какое же мужество они показали, какую славу и похвалу снискали во всем нашем Российском государстве!»
Вторым примером было «крепкостоятельство» патриарха Гермогена:
«Еще подивимся на пастыря нашего и учителя, великого святителя и отца, что стоит непоколебимо, как столп, посреди нашей великой земли, посреди нашего великого государства. Он православную веру защищает от всех тех волков, явившихся погубить наши души, увещевает и стоит один против всех. Подобно мужу исполину вместо оружия только словом Божиим всем нашим соперникам заграждает уста и посрамляет их и нас всех укрепляет, учит страха и угроз не бояться, от Бога не отступать, а стоять крепко и единодушно за данную нам от Христа веру и за свои души, как стоят осажденные смоляне и посланцы наши под тем же городом».
В данном случае автор указывал на членов Смоленского посольства, которые не желали идти на сговор с польским королем.
В сочинении, названном позже «Новой повестью», не только описана сложившаяся ситуация, но и указан выход из нее:
«Вооружимся на общих супостатов наших и врагов и постоим сообща и стойко за православную веру, за святые Божии церкви, за свои души, за Отечество свое и достояние, что Господь дал. Изберем славную смерть: если и случится нам умереть, то лучше после смерти обрести Царство Небесное и вечное, нежели здесь бесчестную позорную и горькую жизнь под рукой врагов своих».
Автор прямо обращался ко всем русским людям, которые еще не примкнули к противникам и желали стоять за веру и отечество:
«Мужайтесь и вооружайтесь! Держите между собой совет, как бы от врагов избавиться. Время, время пришло! Время в деле показать подвиг и на страдание идти смело! Бог наставит вас и подаст помощь».
Недовольство поляками стали выражать даже члены временного правительства. Так, на одном из заседаний Боярской думы боярин А. В. Голицын заявил следующее:
«Господа поляки! Кривду великую мы от вас терпим. Признали мы королевича государем, а вы его нам не даете и пишете нам грамоты не от его имени, а от имени короля, раздавая дани и чины, что и теперь наглядно видно. Люди низкого звания с нами, большими, поднимаются, будто ровня. Или впредь так. не делайте, или нас от крестного целования освободите, и мы сами о себе помыслим».
Выступление Голицына поддержал и И. М. Воротынский, недовольный тем, что всеми делами стали заправлять королевский наушник Ф. Андронов с бывшими тушинцами Ф. Мещерским, Ю. Хворостинским, М. Молчановым, И. Салтыковым, И. Грамотиным и другими. В их руках оказались даже казна и все основные приказы. Более того, в Думе стал заседать безродный торговец Соловецкий, находившийся в приятельских отношениях с Андроновым. Вместе они распоряжались царскими сокровищами: часть отсылали королю Сигизмунду, другую отдавали в качестве платы за службу польскому гарнизону. Многое оседало в карманах самого Андронова, его родственников и друзей. В итоге большая часть царских сокровищ, собранных несколькими поколениями московских государей, была расхищена.
Самым активным противником поляков и их сторонников был патриарх Гермоген. Он не только резко критиковал их во время проповедей в Успенском соборе, но и начал рассылать по городам грамоты, в которых рассказывал о положении в столице и призывал православных не идти на сговор с королем Сигизмундом, а вооружаться и начать борьбу с польскими интервентами — главными врагами Отечества.
Его призывы находили отклик у многих. Особенно воодушевился рязанский воевода П. П. Ляпунов, всегда чувствовавший свою личную ответственность за судьбу родины. В переписку с Гермогеном вступили нижегородцы, которые не хотели служить ни Владиславу, ни Сигизмунду. Их примеру последовали и жители других волжских городов. С начала 1611 года патриотическое движение стало охватывать страну. Медленно, но верно она излечивалась от прежних хворей: междоусобицы, братоубийственной войны, всеобщей ненависти, массового стремления к личному обогащению и возвышению не по заслугам.
Вскоре в города начали приходить грамоты от смолян. В них писалось о том, что оккупанты захватывают в плен их родственников и отправляют в Польшу.
Они призывали всех объединяться, чтобы окончательно не погибнуть:
«Если же вы не объединитесь, не будете вместе со всей землей, то будете горько плакать, рыдать неутешным плачем, Вера наша будет заменена латынством, божественные церкви со всей красотой будут разорены, род наш христианский будет убиен лютой смертью, поработят, осквернят и уведут в плен матерей, жен и детей наших».
Смолянам даже якобы удалось узнать, что король намеревался «вывести лучших людей, опустошить всю землю, овладеть всей землей Московской».
Читатели грамот из Москвы и Смоленска пришли к выводу, что им пора объединяться, брать в руки оружие и очищать землю от захватчиков.
Ополченцы — спасители Отечества
В январе 1611 года возникло сразу несколько центров, объявивших короля Сигизмунда и поляков своими врагами. Жители Калуги отказались целовать крест не только Сигизмунду, но и Владиславу. Они заявили, что будут подчиняться только тому государю, который венчается царским венцом в Москве. Во главе их встал бывший тушинский боярин Д. Т. Трубецкой. К этому времени И. Заруцкий вместе с Мариной Мнишек и ее сыном уже уехали в Тулу. Вместе с туляками они также не желали признавать власть поляков.