Марина Юрьевна, хоть и провела всю ночь в седле, не пожелала спать, пожелала осмотреть укрепления Дмитрова. Город был воином. В самом центре земляной вал, Успенский собор похож на крепость. Другая крепость – Борисо-Глебский монастырь. Царица взяла в монастыре в провожатые знающего старца.
– Дмитрову крепко всегда доставалось, – поведал монах. – Сколько бы врага ни подходило, хоть тьмы, всегда бились и всегда сил не хватало. Разоряли Дмитров поганые Батый, Дюденем, Кавдыгай, Тохтамыш, Едигей, литовец Ольгерд.
Марина Юрьевна прошла по стене. Строение было ветхое. Всей огневой мощи – с полдюжины позеленелых от времени затинных пищалей. Под самым городом, в посаде, обнесенном стеной, табором стояли казаки. Она тотчас поехала к ним.
– Я здесь потому, что желаю объединить все наши силы, позвать вас с собой в Калугу, где сытно, где вы получите от государя жалованье. Готовы ли вы служить мне, московской царице?
– Готовы! – охотно согласились казаки. – Мы потому сидим в Дмитрове, что припасов нет. Большая часть войска за припасами ушла, за Волгу.
– Сколько вас? – спросила царица.
– Три сотни и полсотня.
– Я с вами, и, значит, вас уже тысяча! – весело сказала казакам Марина Юрьевна.
А между тем эхо разносило близкую пальбу пушек и ружей. Царица подъезжала к городу, когда увидала скачущих и бегущих.
– Они не вязнут в снегу! Они на лыжах! У них пушки на лыжах! – жаловались солдаты царице.
– Вы – Речь Посполитая! Вы – храбрецы, каких нет больше в целом свете! – Она поскакала в поле, к громам битвы, и воины пошли за ней, строясь на ходу в боевые порядки.
Однако и сам пан Сапега уже спешил укрыться в городе, оставив воеводе Куракину знамена и пушки.
– Нам надо продержаться до возвращения из-за Волги отрядов, – сказал он Марине Юрьевне. – Для серьезной осады у русских нет лестниц, еду они тоже принесли на себе. Значит, надолго их не хватит.
Тушино взорвалось, как петарда.
– Гетман царя довел до бегства, теперь царицу! Не пора ли ему спасать свою дырявую голову?
Стихийное коло собралось возле ставки Рожинского. Его люди пришли с одними саблями и увидели перед собой войско, готовое не столько к речам, сколько к бою. Говорили коротко и зло:
– Гетман думает, что для войны достаточно одной грубости, а победа жалует умных. Долой гетмана!
– Есть ли гетман, нет ли гетмана – он был и есть пустое место. Надо решать, к кому идти: к королю, к Вору или к Шуйскому.
– К королю! – закричали сторонники Рожинского.
Противники тотчас возразили.
– У короля просили двадцать миллионов, съехали на два: и тех не получили. Король погубил все наше дело. Король нам враг.
– Идемте к Шуйскому! Он изменников награждает щедро.
– Зачем мы теперь Шуйскому?! Князь Скопин освободил Троице-Сергиев монастырь, скоро он придет сюда, и мы побежим, как бежал от него пан Сапега.
– Скопин, я знаю это точно, в ссоре с Шуйским. Скопин не торопится освободить царя и Москву, – начал говорить Рожинский, но пылкий Борзецкий выстрелил в землю перед ним.
– Молчи, ничтожество!
– Идемте за Волгу! – предложил Млоцкий. – За Волгой земли войной не тронуты. Мы откроем бок королевскому войску. Русские побьют короля, прогонят, а сами снова обессилеют. Тогда мы явимся и возьмем свое.
– Все это бредни! У нас одна дорога – в Калугу.
– Лучше всего вернуться на родину, – предложил старый Будзило.
– Мы уйдем и оставим королю нашу вызревшую яблоню, чтоб он ее отряс? Потом нам придется наниматься к нему, и за старое он уж ни гроша тогда не заплатит.
– Успокойтесь! Возвратитесь в свои станы! Я напишу королю последнее письмо, – еще раз начал Рожинский.
Его заглушили пальбой. Пули взрывали землю у самых ног гетмана. Джуры, успевшие принести ружья, дали залп в воздух.
Коло распалось.
– В Калугу! Кто добр, за нами! – Несколько полков двинулось по Калужской дороге.
Их настигли Зборовский и Млоцкий. Уговорили подождать королевского окончательного письма.
В Дмитрове тоже была распря. Марина Юрьевна схлестнулась с Сапегой. Русские пушками, отнятыми у поляков, проломили ворота, обвалили взрывом часть стены. Марина Юрьевна видела, с каким безразличием воины Сапеги, словно работая на кого-то, укрепляли вал. Она выбежала из дому и накричала на солдат:
– Негодяи! Как вы работаете? Я, женщина, не потеряла духа, а по вашим лицам видно, что вы все уже одной ногой на том свете!
Коморнику Гебсбергу она сказала:
– Как только русские отойдут от города, нам надо бежать. Я думала, у Сапеги войско, а у него шайка разбойников. Поезжай к казакам, предупреди их о моем решении.
Русские лыжники отошли от города 20 февраля ночью. Марина Юрьевна, узнав об этом, снова вырядилась в мужскую одежду. Пан Сапега застал ее в красном бархатном кафтане, в сапогах со шпорами, с саблей на боку, с двумя пистолетами за поясом.
– Вы, кажется, собираетесь в дорогу? – спросил он вкрадчиво.
– Не ждать же мне, когда русские придут снова, чтобы добить быдло, которое вы почитаете войском.
– Мои воины стали быдлом после шестнадцати месяцев непрестанных боев под стенами монастыря. – Лицо у Сапеги было темным, глядел из-под бровей. – Вы откровенны со мной, буду и я откровенен с вами. Вы, конечно, собираетесь в Калугу.
– В Калугу, ваша милость. Кроме Калуги мне некуда податься.
– Не безопаснее ли воротиться в Польшу к отцу и к матери? Я сам готов проводить вас, вплоть до королевского стана.
– До королевского стана? Вы желаете продать меня королю? Сколько его величество обещал вам за мою голову?
– Оставьте ваши подозрения. Я пекусь об одном: чтобы вы не попали в руки Скопина или Делагарди.
– Шубу! – приказала Марина Юрьевна фрейлине Магде.
Шубу подали.
– Пан Сапега! Я царица всея Руси. Лучше исчезну здесь в белых просторах, чем возвращусь под надзор моего батюшки, в курятник польский.
– Вы – царица, а я командующий войском. Я никуда не пущу вас. Ради вашей безопасности.
– Я не позволила торговать мной Рожинскому, не позволю этого и вам. – Марина Юрьевна сделала шаг, но Сапега не отступил.
Они стояли лицо в лицо.
– Если вы меня не пустите, я вступлю с вами в битву. У меня триста пятьдесят казаков.
Сапега вдруг улыбнулся, сделал несколько шагов назад и в сторону.
– Вы напрасно думаете обо мне плохо… Я предупредил вас об опасностях, вы не вняли моим убеждениям. Воля ваша. Казаки казаками, я дам вам роту немцев. Они надежнее.
Выехала из Дмитрова Марина Юрьевна в санях, укутанная тулупами. Сопровождали ее немцы и казаки атамана Каменца.
Остановились под утро в каком-то селе. Дали отдых лошадям, сами выспались.
Началась оттепель. Марина Юрьевна пересела на коня. Ледяной корочкой сверкали насты. Настроение было легкое, почти счастливое.
«Царица в седле, – насмешничала она над собой. – Дворцовая жизнь с ее глупейшим этикетом никуда не уйдет. Потомки будут передавать из уст в уста: царица, сражаясь за свое царство, проводила дни и ночи в седле! Как простой воин!»
Догнали какой-то обоз. Ни выстрелов, ни грабежа… Ждали, когда она подъедет.
– Пан Станислав! Брат! Боже мой, Казановская! Вы все здесь!
Оказалось, пан Станислав с фрейлинами был отпущен Рожинским из Тушина и направлялся под Смоленск.
– Зачем тебе ехать к королю? Ставка Дмитрия в Калуге.
– Я шляхтич, сестра! Я должен служить моему Отечеству.
– Как знаешь, брат. – Они ехали конь о конь, молчали. – Неужели я обречена судьбой быть одна?
Станислав ответил глухо, не поднимая глаз:
– Я воин, Марина. То, что происходило все эти годы, – не война. Это разграбление страны, в которой ты царица. Но для кого царица? Если бы для народа…
– Хочешь сказать – царица разбойников?
Станислав вспыхнул, поднял на мгновение ресницы.
– Марина, но ведь это так и есть. Господи! Твой муж… Ты даже от меня утаила, что венчалась с ним.
– Я царица, брат. Я желаю владеть моим царством. Видно, судьба царей – быть одинокими… Езжай, служи шведу Сигизмунду. Может быть, до полковника дослужишься.
Когда дороги их разошлись, она дала брату полсотни казаков и пересела к Казановской в сани – поплакать, спрятавшись в тулупе.
Подходя к Калуге, объявили:
– Никому не говорить, что приехала царица. Сделаем царю удовольствие.
Марина Юрьевна назвалась коморником государыни. Так и просила доложить его царскому величеству.
Вор пировал с татарами, с братьями Урак-мурзой и Зорбек-мурзой. Был тут и шут Кошелев.
Хвалы друг другу были уже произнесены, все домашние сплетни рассказаны, осмеяны. Вора потянуло к рассуждению о материях высших.
– Можешь ли ты, мудрейший Урак-мурза, – а может, тебе приятней называться князем Урусовым? – можешь ли ты кратко и ясно сказать о существе твоей религии? – Суть ислама – Коран. Это большая книга, заключающая в себе всю жизнь человека и жизнь всех времен. Книга мудрых и книга каждого. – Урак-мурза обеими руками коснулся бороды. – Для меня учение Мухаммеда заключено в стихах Корана, которые и тебе понятны. В суре «Мухаммед» пророк сказал: «О вы, которые уверовали! Повинуйтесь Аллаху, и повинуйтесь посланнику, и не делайте пустыми своих деяний!» Разве этого недостаточно, чтобы прожить свою жизнь, думая об Аллахе?
– Прочитай мне, Урак-мурза, одну суру целиком.
– В Коране есть суры очень длинные – «Короны», «Скот», «Преграды», но есть суры в несколько строк. Я прочитаю тебе суру «Очищение»: «Во имя Аллаха милостивого, милосердного! Скажи: „Он – Аллах – един. Аллах вечный; не родил и не был рожден, и не был Ему равным ни один!“
– Мне нравится ислам! – воскликнул Вор. – Ради исполнения чаяний моих я готов уверовать в Мухаммеда.
Тут доложили о коморнике.
– Пусть войдет, – разрешил государь. Он ожидал увидеть Георга Гребсберга, но в комнату почти вбежал совсем юный пан, в пылающем огнем кафтане.
– Ваше величество, царица всея Руси посылает вам привет и поклон!