Новгород-Северский присягнул королевичу Владиславу, Чернигов сражался, да не устоял. Не сдавалась Белая. Переходил из рук в руки Ржев. Поговаривали, что защитники Смоленска дрогнули. Шеин будто бы хотел открыть ворота, но архиепископ Сергий при всем народе положил на паперть свой пастырский посох, снял облачение и взял у воина меч.
– Умру, защищая храм Божий, но не допущу, будучи жив, врага на святые ступени.
Народ восприял от духовного пламени пастыря, и дух народа стал каменной стеной.
Тушинцы метались. Зборовский, будучи на Угре, объявил, что служит королю. Пришел под Смоленск Сапега. Ловкий Заруцкий уже давно пресмыкался перед вельможами короля, но ласки королевской не удостоился. Другое дело касимовский хан Ураз-Махмет. Король Сигизмунд почтил его первым местом среди сенаторов. Хан купался в почете с тем легким счастьем, какое испытывают дети, топая по дождевым теплым лужам. Но и у него в сердце был коготок. Его семья: мать, жена, сын, – спасаясь от шаек бродяг, укрылась в Калуге. Защита у них была надежная – Урак-мурза, но сам-то Урак-мурза был телохранителем Вора.
Освободился наконец Суздаль. Жестокий Лисовский, уходя на запад, сжег Калязин, вырезал многие села. У короля ему показаться было нельзя: Сигизмунд обещал предать его казни за прежние оскорбления королевского имени, за буйства и убийства в отечестве. Лисовский избрал для кормления своей шайки Великие Луки.
Вор привел с Угры тысячу поляков да пять тысяч казацкого войска.
– Мои силы растут, – похвалялся он Марине Юрьевне.
А тут еще приехал из Рязани племянник Прокопия Ляпунова с удивительным известием. Рязань отложилась от Шуйского. Сам Прокопий вышел перед рязанцами, назвал князя Дмитрия Ивановича Шуйского отравителем Скопина по наущению царя Василия Ивановича.
– Долго ли будем служить злодею и злодействам? – спросил Ляпунов рязанцев. – Я сию ношу с себя скидываю и прошу весь народ русский спасти себя от погибели, освободить престол от змеиного племени Шуйских.
– В Рязанской земле, – рассказывал Вору посланец Ляпунова, – один Зарайск, где воеводой князь Пожарский, пес царского венца, остался у Шуйского. Мой дядя зовет соединить силы, идти к Москве и свести злодея с престола.
– Какой подарок! – ликовал Вор. – Если Ляпунов со мной, то вся Россия снова пожелает меня.
– Не подурей от радости, – посоветовал царю шут Кошелев.
Был бит за совет, взрыдывал по-кошачьи, лаял собакой. А через день-другой, как собака, кидался на людей сам Вор.
Иосифов монастырь под Волоком Ламским сдался воеводе Валуеву и генералу Горну. Сложили оружие немцы. Поляки и казаки бились, но из полутора тысяч Руцкого и Мархоцкого спаслись и прибежали в Калугу только три сотни.
– Всех немцев утопить! – хрипел, потеряв голос, Вор. Немецких солдат хватали и действительно топили. Пришли и за фрейлинами царицы. Она бросилась к Шаховскому.
– Князь, упросите царя сменить гнев на милость. Если не смеете сказать о сути своего прошения, умолите государя прийти ко мне. Я должна сообщить ему весьма важное, то, что его обрадует.
Вор, выслушав осторожные речи Шаховского, заартачился:
– Знаю, чего она хочет! Будет просить за поганых немцев, за немочек своих! Напрасное старание! Всех в воду, сегодня же! Камень на шею – и буль-буль, или я не Дмитрий! – Ощерил зубы в самое лицо Шаховскому. – Если еще вздумает меня беспокоить, ее тоже утопить! Ин дас вассер! Ин дас вассер!
– Ах, негодяй! Как дела у него на лад, так снова свинья свиньей!
Марина Юрьевна сама явилась к Вору, бросилась к ногам. – Пощадите, ваше величество!
Вор сидел со своими боярами, с Турениным, Трубецким, Долгоруким, Засекиным, Сицким, Нагим, Плещеевым, Сумбуловым, с дьяком Третьяковым.
– Простим, что ли? – спросил Думу.
– Прости, ваше величество, – нестройно сказали бояре. – Прощаю! – изволил молвить царь.
Марина Юрьевна поднялась с пола.
– Благодарю за милость, ваше величество. Вы напрасно не захотели посетить меня. У меня есть для вас тайная, но чудесная весть.
– Говорите, ваше величество, свою тайну. От Думы ни у царя, ни у царицы тайн быть не может.
– Я не могу открыться.
– Но я повелеваю вам!
– Ах, если повелеваете! – Марина Юрьевна поклонилась деревянному золоченому стулу, изображавшему трон. – Извольте, ваше величество. Я тяжела.
– Тяжела… Что значит тяжела?
– Беременна, ваше величество.
– У меня будет сын?
– Возможно, что и сын.
– Но это же радость для всего Русского царства! Слава царице!
– Слава! – крикнули бояре.
Марина Юрьевна закрыла лицо руками, изображая стыдливость, и удалилась.
Коморник Гребсберг пришел в чулан, где дрожали от ужаса фрейлины.
– Молитесь о здравии царицы, матери своей! Упросила пощадить вас. Смотрите же, будьте царице покорными детьми. Она жизнью рисковала.
16 июня в Калугу приехал тайный посол короля, саноцкий староста Станислав Мнишек. Сигизмунд желал, чтобы Вор открыто искал королевской милости, отказавшись от притязаний на московский престол. Не время для усобиц, время соединить силы и покорить Московское царство.
– Еще вчера я мечтал о словах, которые услышал сегодня, – сказал Вор пану Станиславу, – но сегодня… Огромное войско князя Дмитрия Шуйского покинуло Можайск и движется к Смоленску.
Цокая языком, влетел в комнату, скача на палке, шут Кошелев.
– Ты прав, мудрец-наоборот, – улыбнулся проказе Вор. – Мой шурин, подойдем к окну.
Окна были распахнуты, июнь выдался знойным.
По площади проходили хоругвями, ротами, сотнями поляки, русские, казаки. Человек на коне останавливал каждую хоругвь, роту и сотню, осматривал и отпускал.
– Это же их милость пан Сапега! – воскликнул Мнишек. – Гетман Сапега, – сказал Вор. – Ян Павлович пришел служить моему величеству и получил от войска клейноты военной власти.
– Каков же будет ответ королю?
– Пусть его величество передаст мне войско, сам же отправляется в Краков.
– Ваше величество, я – Мнишек, мне дороги ваши интересы, как собственные.
– Я заплачу королю триста тысяч золотом… как только возьму Москву.
– Но король сам собирается взять Москву. Он послал на Шуйского коронного гетмана Станислава Жолкевского. Правда…
– Что правда?
– Король дал Жолкевскому только две тысячи крылатых гусар да тысячу пехоты… Но к Цареву-Займищу, куда направляется гетман, должны прибыть Зборовский и Заруцкий.
– У Зборовского – три тысячи гусар, у Заруцкого тысяч пять казаков. С десятью против сорока? У князя Шуйского – сорок тысяч войска да еще Делагарди.
– У Делагарди шведов не более пяти тысяч, остальные – наемники из немцев, французов, англичан… От верных людей известно: они готовы изменить русским.
– Измена – дело надежное. Но сорок тысяч – это сорок тысяч… Пан Станислав, друг мой, я подарю королю Северскую землю, я отдам ему Ливонию, я дам королевичу Владиславу сто тысяч, и все ведь только за то, чтобы избавить его королевское величество от забот… Я обещаю, укрепившись в Москве, послать мое войско воевать со шведами. Неужели этого мало королю?
– Увы! Сигизмунд желает на одну свою голову три короны.
Тут снова ворвался в комнату на деревянном своем скакуне шут Кошелев.
– На Москву! – кричал он. – На Москву!
– Ты, как всегда, прав, мой друг, – тонко улыбнулся Вор. – Пока московское войско будет сражаться с Жолкевским, я пойду и возьму Москву.
Истории народов – это своды побед, где если и приходится сказать о поражениях, то и поражения подносят как торжество героев-мучеников. Без такой истории государство немыслимо. Одно нехорошо. Такая история ведет к благодушию (мы сильнее всех), прибавляет спеси, да не ума. Ради самого народа, ради его будущего надо иметь книгу Измен и поражений, в которой все изменники, все горе-воеводы оставались бы в вечном позоре и проклятии. Не для того, чтобы помнить о зле, а для того, чтобы новые поколения были предупреждены о возможной слабости своего духа, чтобы узнавали измену в любой ее личине. Узнавали в ее зародыше и освобождались бы от такого зародыша.
Сражение возле села Клушина вошло бы в книгу Измен, в книгу воеводской беспечности и позора отечественного оружия.
В ночь с 23-го на 24 июня над Русской землей засверкала видимая и днем новая звезда Погибели. Имя ей – Жолкевский.
В 1610 году Станиславу Жолкевскому, великому коронному гетману, было шестьдесят три года. Его слава началась при Стефане Батории. Он принимал участие во всех серьезных военных предприятиях Речи Посполитой и был удостоен булавы польного гетмана. Он подавил в 1596 году восстание Наливайки, а в 1606-м мятеж Зебржидовского. Сигизмунд в награду за верность пожаловал ему Киевское воеводство.
Теперь под Царево-Займищем отряд Жолкевского, состоявший из тысячи пехотинцев, четырех тысяч гусар, пяти тысяч казаков, оказался между осажденным городом – у Елецкого и Валуева было шесть тысяч – и огромной армией князя Дмитрия Шуйского.
Зборовский, Заруцкий, Михаил Глебыч Салтыков предложили гетману уходить к Смоленску, пока русские не догадались о невыгодном положении отряда и не сомкнули вокруг него смертельное кольцо.
– Что сообщают ваши лазутчики? – спросил гетман Салтыкова.
– Дворяне письма читали и друг другу передавали. За Шуйского умирать никто не хочет, королевичу Владиславу присягнули бы, когда б королевич в православие крестился.
– Крещение – дело патриарха… А какие известия из лагеря Делагарди? – Вопрос относился к немецкому полковнику.
– За последние два дня к нам перешло сто сорок солдат: французов, англичан, шотландцев. Наемники отказались служить Шуйскому, но князь Дмитрий заплатил им десять тысяч, по рублю на солдата… Это мало, наемники обещают в сражении не участвовать.
– Что говорят шведы?
– У шведов генералы Делагарди и Горн.
Вечерело. Солдаты разводили на ночь костры.
– Вот мой приказ, – сказал Жолкевский, положа руки на стол ладонями вверх и разглядывая их, как некую таинственную карту. – Пушки я спрятал в лесу еще прошлой ночью. Они уже в пути. Через час стемнеет, всей конницей выступаем… на Клушино.