Сегодня пятница, и обе они поедут домой, потому как Арчи приедет: в субботу год исполнится со смерти матери – дата, о которой папа слова не сказал, однако все остальные в семействе остро воспринимали ее. Что-то вроде противоположного дню рождения, думала она, день смерти, только на самом деле хуже не станет оттого, что ее мама мертва уже триста шестьдесят пять дней, а не триста шестьдесят четыре или шесть. Хорошо, что Саймон будет еще в школе. «Но я потому только довольна, что ему было бы хуже, если б он там не оставался, на самом-то деле я не рада. На самом деле я ничему не рада», – говорила она Клэри, пока они ждали автобус, чтобы отправиться на курсы.
Клэри согласилась.
– И я тоже ничему. По-моему, жизнь страшно унылая. Если почти все переживают времена похуже наших, то я вообще в этом смысла не вижу.
– Мне кажется, это просто из-за войны, – сказала она.
– Откуда нам знать? Мы никакого представления не имеем, какой бы была жизнь, не будь войны.
– Мы можем помнить. Всего-то три года с хвостиком после мирной жизни.
– Да, но тогда мы детьми были. Послушными всяческим щенячьим правилам, что Они установили. А теперь, когда мы становимся Ими, попросту кажется, что правил еще больше.
– Например?
– Ну вот, смотри, – подумав, начала Клэри. – Ни ты, ни я не хотим достичь жуткого совершенства в машинописи и скорописи. Мы жили в детстве, не мечтая уметь писать на машинке по шестьдесят слов в минуту.
– Это могло бы пригодиться, если ты собираешься стать писателем. Взгляни на Бернарда Шоу.
– Он, уверена, изобретает что-то на собственный лад. Да и то только потому, что он хотел этого. Но вообще-то мужчинам не приходится учиться печатать на машинке.
– Приходится им сплачиваться и убивать людей, – грустно заметила Полли. – Беда в том, что мы так и не разобрались, во что верим. Мы просто все еще пребываем в безотрадной путанице неверия.
Подошел автобус. Когда они сели в него, Клэри сказала:
– Не верить – это не то же самое, что неверие. Во что мы не верим?
– В войну, – разом ответила Полли. – Я совершенно не верю в войну.
– От этого, в общем, нет никакого проку, ведь она нам досталась.
– Ну, ты меня спросила. Ты думаешь о чем-то.
– О Боге, – сказала Клэри, – я не верю в Бога. Хотя на самом деле мне приходило в голову, что их, возможно, целая куча, оттого-то и такая мешанина кругом – они ни в чем один с другим не соглашаются.
– Я могу быть против войны, – сказала Полли, продолжая размышлять. – Тот факт, что она нам досталась, ни туда ни сюда не годится. Я против идеи ее. Как Кристофер.
– Он недолго держался. Отправился в армию записываться. И только оттого, что у него какие-то нелады со зрением, его не взяли.
– Он отправился, не веря в нее, потому что посчитал несправедливым предоставить другим делать грязную работу. У него есть принципы.
– Да будет тебе, ты веришь в них? Если да, то в какие именно?
Однако они уже доехали до Ланкастер-Гейт, и осыпающиеся, вздувшиеся пузырями колонны оштукатуренного здания, где им предстояло последующие шесть часов выстукивать на пишущих машинках то, что Клэри звала музыкой гастингского причала, учиться писать: «Уважаемый сэр! Благодарим Вас за Ваше письмо от 10-го сего месяца…» – в невразумительном бумагомарании, сражаться с ведением двойной бухгалтерии, которую они обе просто-таки ненавидели.
– Мне она безумием кажется, – призналась Клэри после первого занятия. – Либо у тебя нет денег, чтобы вносить их в столбцы и колонки, либо, наоборот, у тебя их масса, и в таком случае нужды в таблицах нет.
– Глупенькая, мы же не свои деньги будем вносить, а нашего будущего богатого нанимателя.
День был обозначен обеденным перерывом, когда они съели по сэндвичу и выпили розовато-коричневого чаю, отдававшего металлическим чайником. В подвале имелось помещение, где обучающиеся могли собираться по сигналу на обед, а желающие – купить себе сэндвичи. Пока еще они ни с кем не сошлись для веселой болтовни, все их однокашники казались глубоко увлеченными ученьем, к тому же курсы были ускоренными, так что в любом случае времени для братания не хватало. Обычно им удавалось на обед выбираться на свежий воздух, в парк, где они и уминали свои сэндвичи. В это утро, однако, в их классе появилась новенькая, по виду очень отличавшаяся от всех остальных. Начать с того, что была она очень намного старше, но и почти все остальное в ней было иным. Невероятно высокая – просто возвышалась над всеми остальными, – но с длинными, худыми руками и ногами с изящными лодыжками. Ее серые, как сталь, волосы были сбиты в небрежный пучок и с одной стороны головы острижены короче, носила она черный жакет, довольно небрежно расшитый лютиками и маками. Однако больше всего их обеих поразило ее лицо. В отличие от всех остальных она совсем не пользовалась косметикой, кожа ее была ровного оливкового оттенка, очень тонкие темные брови дугой вздымались над глазами, о поразительном цвете которых девушки так и не пришли к согласию.
– Вроде бледно-серовато-зеленые, – решила Клэри.
– Голубого больше. Аквамариновые, что скажешь?
– Сказать-то я могу, только ничего не выйдет, если это написать. На самом деле этим их на опишешь.
– А я бы поняла, что это значит.
Они решили перекусить сэндвичами в подвале в надежде познакомиться с новой ученицей, но той не было. Ее отсутствие подогрело любопытство.
– По-моему, она иностранка.
– Нам это известно. Мы слышали, как она говорила «спасибо» мисс Хэлтон.
– Так, по-моему, она из королевской семьи какой-нибудь малой центральноевропейской монархии.
– Или, возможно, ее какой-нибудь американский генерал привез. Уверена, им разрешают брать с собой за границу своих любовниц. Знаешь, вроде того, как Стенли брал с собой ящики порта, когда исследовал Африку.
– Право слово, Клэри, это совсем не одно и то же.
– Она может быть королевской крови и чьей-то любовницей.
– Должна заметить, на жену она совсем не похожа.
– Возможно, она была замужем в юности за каким-нибудь страшным пруссаком-мужланом. Потом все ее дети умерли от туберкулеза, потому что в замке стоял жуткий холод, и она сбежала. – Клэри не так давно купила за пенни на букинистическом развале «Мотыльков» и настолько увлекалась Уидой[28], что это повлияло на ее восприятие людей. – Целые недели блуждала она по континенту в крестьянской одежде, потом спряталась на пароходе, на котором и прибыла сюда.
– Не думаю, чтоб у нее получилось хорошо спрятаться, – рассудила Полли. – Она чуть слишком заметная, чтоб не выделяться на любом фоне. И крупная, – прибавила она, немного подумав.
Когда он вернулись обратно в класс на второе занятие по машинописи, незнакомки все еще не было.
– В следующий раз, как увидим ее, давай пригласим ее к нам поужинать.
– Хорошо. Как думаешь, они с папой поладят?
– Ты говорила, что он обещал уходить из дому, если мы захотим своих друзей принять.
– Знаю, только…
– Ой, Полл, мы должны начать наши собственные жизни устраивать.
– О’кей. Но она довольно старая – ему по возрасту под стать. Если она и на самом деле жутко мила, то могла бы стать ему подходящей женой. – И, поскольку Клэри, возражая, безысходно фыркнула, прибавила: – Я не имею в виду, что он будет присутствовать на первом ужине. Я просто хотела сказать, что если мы решим, что она о’кей, то могли бы их и познакомить.
– Не вижу в этом особого смысла. Оба они слишком стары для секса, вот о чем я бы подумала.
– Откуда тебе знать. Ты, значит, думаешь, что и Арчи стар для секса?
Настала мертвая тишина, и она заметила, как заалел лоб Клэри, прежде чем та выговорила:
– Арчи – это другое.
«Другое, – подумала Полли, – конечно же, другое. Он – самый другой из всех, кого я встречала».
13 марта 1943 года
Сейчас субботний день, папа, идет дождь, к тому же и довольно холодно, так что сижу я у себя в постели в Хоум-Плейс, укрывшись пуховым одеялом, и пишу тебе. Ужасно: я поняла, что ничего не писала еще с кануна Рождества. Частично это из-за нашего переезда в Лондон: нашего с Полл в дом дяди Хью, – что привнесло столько перемен в нашу жизнь и, похоже, лишило меня свободного времени. Вот и неправда: время было, только мне совсем не хотелось писать. С Рождеством все было о’кей, кажется. Роли, Уиллс и Джули были от него в восторге, так же, как и Лидия с Невиллом, но мне оно, по-моему, начинает наскучивать. Невилл пытался подарить мне крысу, которая ему в школе надоела. Ну кому бы могла понадобиться крыса, которую он выдрессировал? Я так и сказала. Полли он подарил лобзик, у которого, как мы знали, не было пяти зубчиков. Он просто не тратит карманные деньги на подарки, ему одни только деньги и нужны. Есть люди, которые дают их ему, однако уже заметно зреет неодобрительное отношение к этому.
Так вот, после Рождества мы поехали в Лондон, поскольку должны ходить на Путманские ускоренные курсы машинописи и стенографии с тем, чтобы, когда призовут, от нас была бы хоть какая-то польза. Я до безумия мечтала, чтоб у нас было свое собственное жилье, но в конце концов пришлось жить у дяди Хью, потому что Полл уверяла, что ему так хочется этого, что она чувствует, как ему одиноко без тети Сиб. Я ее понимаю… Если бы это был ты, я бы на месте Полл чувствовала то же самое, так что, конечно же, пришлось согласиться. У нас у каждой по комнате на последнем этаже и своя отдельная ванная комната, только приходится готовить в подвале, так что, пока донесем еду до своих норок, все остывает. Зато можно кипятить чай в ванной, а это уже кое-что. Дядя Хью очень добрый, он разрешил нам покрасить наши комнаты и заказал для меня книжные полки, которые тянутся во всю стену, что хорошо, потому как комнату мне выкрасили не в тот желтый цвет, а перекрашивать ее уже охоты нет. Тетя Рейч разрешила нам взять шторы из дома на Честер-террас, поскольку у тети Сиб их никогда наверху не было, и взяла нас с собой на Честер-террас, чтобы выбрать. Она пообещала подогнать шторы под окна, что жуть как славно с ее стороны. Странно было возвращаться в тот дом, папа. Все в чехлах – вся мебель, – и жалюзи спущены, и лампочки, чтоб свет зажечь, считай, не найти. Когда мы вошли, слабо пахнуло чем-то сырым и темноватым, как от отсыревших молитвенников. Все шторы были сложены у Брига в кабинете в чайные сундуки с наклейками, откуда каждая, но, конечно же, мне запомнились только те, что висели в общей комнате – громадные белые розы на зеленом блестящем ситце и полотенечные с синими птицами, которые были в моей спальне, пока я жила тут, когда ты на Зоуи женился, когда мне девять лет было. Папа, я тебе не говорила, но, по-честному, то было самое разнесчастное время моей жизни. Я не верила, что ты вернешься забрать меня, понимаешь. Я думала, что они просто пытаются смягчить удар, когда так говорят. Я стащила полкроны у Дюши из сумки, чтобы купить билет на автобус и уехать домой, но потом вспомнила, что Эллен забрала Невилла к себе домой и что впустить меня будет некому. Вспомнила я об этом в коридоре, уже когда шла, а потом поняла, что ехать мне некуда. Это было хуже всего. Я до того разозлилась, что хотелось все перебить и поломать, и я вытащила из Бриговой трости упрятанный в нее стилет и бахнула им через проволочную защитную сетку по стеклу входной двери, чтоб разнести ее. Одно стеклышко все же разбила, но я заплакала, тут меня и нашли. Пришла тетя Рейч, и я лягнула ее, заорала, что меня в ловушке держат, что деваться некуда и жаль, что я не умерла. Теперь я понимаю, как по-доброму она отнеслась ко всему этому. Не наказала меня, хотя я этого слегка хотела, хотела, чтобы все и дальше шло просто и плохо. Она отвела меня в кабинет Брига, он находился ближе остальных комнат, и прижимала меня к себе, пока я плакать не перестала, и рассказывала мне про то, что ты новобрачный, а у новобрачных бывает медовый месяц для того, чтоб они немного побыли наедине друг с другом, а потом она дала мне календарь (я помню, у него еще сверху эмблема «Тимбер трэйдз» была) и отметила на нем тот день, какой был, а потом отметила день, когда ты домой приеде