шь, а еще дала мне красный мелок вычеркивать дни (их еще десять оставалось), и я тогда не смогла ей не поверить. В тот день она повела меня на очень грандиозное чаепитие в «Гюнтер» – всякие чаи со льдом и горячим шоколадом – и купила мне пакетик их особенных лимонных леденцов с собой. Я вспомнила обо всем этом потому, что шторы хранились в кабинете Брига и на входной двери не осталось ни одного стекла, а вся она была деревом обшита. В тот вечер (после чаепития в «Гюнтер») Дюши отрезала мне кусок полотна, чтоб я вышила для тебя чехол для пижамы, но вышивальщицей я была – из рук вон, так чехол и не вышила. Короче, шторы с синими птицами мне точно были не нужны, и Полл, выбравшая белые розы, предложила мне взять голубые бархатные. Забавно, пап, ты был тогда во Франции, но тогда ты вернулся. И в конце концов, конечно же, ты снова вернешься. Только на этот раз тебя нет долго, правда? И календарь мне тут не поможет, легко может так случиться, что еще больше года пройдет. Я продолжаю писать это для себя столько же, сколько и для тебя, ведь это помогает мне помнить тебя, я хочу сказать – больше помнить. Трудно еще и оттого, что тебя нет так давно: уже два года и девять месяцев, – оттого, что хотя я, конечно же, много думаю о тебе, но, похоже, держу в памяти все меньше всякого про тебя. Перебираю эти воспоминания раз за разом, что все время чувствую, что чего-то уже не помню. Как будто ты медленно уходишь от меня спиной вперед в даль. Это нестерпимо. Если люди именно про это говорят, что горе стало ослабевать, то я такого не хочу. Хочу помнить тебя так же полно и четко, как и в тот вечер, когда позвонил тот мужчина сказать, что ты пропал, как и тогда, когда Пипетт доставил потрясающее письмо, которое ты написал мне и которое я храню в секретном ящике стола, какой мне Полл дала. Ты помнишь, как ты снял пенку с моего горячего молока и съел ее? Я об этом часто думаю.
Сегодня воскресенье. Вряд ли я писала, что в эти выходные Арчи здесь, что хорошо, потому как он со всеми ладит и ободряет людей, даже бедного дядю Хью, кого ты, папа, по-моему, нашел бы ужасно изменившимся. Стал таким тихим и суетным – все время что-то берет в руки и вновь на место кладет, словно удивляясь, что у себя в руке это обнаружил, и, даже когда он улыбается или кто-нибудь пошутит, взгляд у него напряженный и чуточку не от мира сего. По-моему, у него сердце разбито, а Полл на днях сказала, что надеется, что он снова женится. Я бы сочла, что в его возрасте это очень маловероятно. Беда в том, что из-за войны мы нечасто с кем-то видимся, и, конечно же, ни с кем из добрых и угасших, кто бы, с моей точки зрения, ему подошел больше всего.
Однажды я не поехала домой (в общем, на самом-то деле несколько раз) на выходные, но один раз я все выходные провела с Арчи. Это не специально, просто как-то само собой получилось. Он пригласил меня сходить с ним в субботу днем в кино. Если быть точной, он меня не приглашал: так вышло, что, когда вечером накануне он пришел поужинать с дядей Хью и нами с Полл и я сказала, что собираюсь посмотреть, что такое выходные в Лондоне, то должна признаться, что сказала, как было бы мило сходить с ним в кино, а он тут же сказал, что готов – в субботу днем. Только потом в пятницу вечером, когда я вернулась в дом одна, поскольку Полл отправилась на вокзал Чаринг-Кросс встречать дядю Хью, все как-то, казалось, притихло. На меня легкая хандра напала, потому как забыла хлеба купить, и остался только очень черствый ломоть да мой сыр по карточке, пока я в темноте пробиралась к окну шторку поднять, потому как эти дежурные по светомаскировке на случай воздушных налетов сущими дьяволами становятся, если видят в чьем-то окне свет. Орут: «Гаси свет!», прямо с улицы, а потом тебе в дверь звонят, чтоб еще раз о том же сказать. Короче, зазвонил телефон, я взяла трубку – это был Арчи. Он спросил, не помешал ли мне одеваться для вечеринки. «Какой вечеринки?» – спросила я. Он ответил: «Я и не представлял себе, что вы остаетесь на выходные, если не идете в какую-нибудь компанию».
Я объяснила, что никого не знаю, к кому бы могла пойти, и он сказал: «Пойдемте тогда в очень небольшую компанию вместе со мной. Берите такси и приезжайте ко мне на квартиру в любое время после семи». Ну, разве это не было добрым и ободряющим с его стороны? Тут мне Полл не хватало, потому как она куда лучше меня разбирается в том, что надо надевать на выход, но вообще-то у меня всего одно приличное платье и есть, то, что Зоуи на Рождество подарила, из вельвета бутылочной зелени (вместо поднадоевшего мне темно-синего, которое я уже целую вечность носила), с вырезом каре и рукавами по локоть, оно делало меня чуточку взрослее, чем старое синее. Я подстриглась, чтобы избавиться от перманента, который, стоило дождю пойти, начинал кудрявиться, да и нестерпимо было спать на этих ужасных железных бигуди, что ночью врезались в голову, так что сейчас волосы у меня опять лежат прямо, как всегда было, а Полли подарила мне к Рождеству старую черепаховую заколку, которую отыскала в лавке со всяким старьем, так что наяву все еще красивее, чем в описании. Обычно Полли помогает мне с косметикой, так что самой мне пришлось несколько раз перепробовать. В конце концов я только немного зеленые тени наложила (я их у Полли взяла, но они ей не идут, так она не будет в претензии) и взяла ее темно-синюю тушь для ресниц, которую очень трудно наносить без того, чтобы щеткой себе в глаз не заехать, а еще губную помаду цвета «призывный красный», она отличная, вот только сразу сходит, стоит мне только хоть одно печеньице съесть. Румянами я перестала пользоваться, потому как мое лицо становилось таким красным после того, как его оттираешь (на деле приходилось свет выключать и головой из окна свешиваться, чтоб вернуть лицу нормальный цвет (он что-то вроде смеси защитного и ягодного пюре по сливками, цвет для лица вовсе не подходящий). Полл правда повезло быть такой писаной красавицей.
Арчи сменил свою старую квартиру на куда более прелестную новую в Южном Кенсингтоне. Она в высоком темно-красном доме, выходящем на площадь, но внутри просто прелесть. У него есть граммофон, как у Дюши, с громадным раструбом, сделанным из чего-то черного с золотом, вроде папье-маше, по-моему, и у него такие треугольные деревянные иглы, которые приходится заострять после каждой пластинки. Очень современно и порядком дорого, я бы сказала. Короче, Арчи слушал его, когда я приехала. Мы пили джин (в моем был лайм), пока он заканчивал слушать тот квартет Шуберта, который так обожает Дюши. Обнимая меня, он сказал, что я выгляжу шикарно, так что, по крайности, обратил внимание. Он повел меня ужинать в местный, как он его называет, ресторанчик, он оказался киприотским, где подают отбивные из барашка с рисом, а потом изумительный пудинг с маленькими обжаренными медовыми шариками и турецкий кофе – надо быть осторожным и следить, чтобы гущу не выпить. Только мы вели интереснейший разговор про новую идею, носящую название «государства благоденствия», придуманную человеком по имени сэр Уильям Беверидж[29]. Суть идеи в том, что все станет справедливее и для всех о’кей с бесплатными школами, бесплатными врачами и больницами. По-моему, это исключительно благая идея, ведь благотворительность до того разношерстна и случайна, и, хотя наша семья в сравнении со многими богата, большинство людей едва сводят концы с концами. Мы разговорились об этом, потому что я заявила, что когда заработаю деньги, то намерена половину их раздать бедным (когда мне впервые пришло это в голову, Невилл, узнав об этом, сказал, что эти деньги я могу ему отдать, поскольку он всегда бедный). Однако Арчи сказал, что все мы будем платить больше налогов, что и будет означать, что мы вносим свою долю. Он сказал, что, по его мнению, после войны даже консерваторы поймут необходимость большей справедливости и того, чтобы у всех имелись одинаковые возможности, тогда и появится гораздо больше людей умных и полезных. Я спросила, социалист ли он, и он ответил, да, он социалист, хотя и не очень-то распространяется об этом в Хоум-Плейс, которое назвал оплотом тори. Сказал, что с великим уважением относится к м-ру Эттли и надеется, что тот станет премьер-министром, что, по моему разумению, очень сомнительно, ведь м-р Черчилль так основательно популярен. После ужина Арчи сказал, что отвезет меня домой в Лэдброк-Гроув, по пути туда спросил, ночую ли я дома одна, и, когда я ответила, что да, сказал, что ему это не нравится и что, видимо, мне лучше у него остаться. Конечно же, это было бы куда веселей, так что я собрала свои вещички, пока он в такси ждал. Мы поехали обратно, и он приготовил какао с сухим молоком, которое, если сахару добавить, получится совсем недурно, – ну, это он так сказал, я-то сама считала, что это изумительно, – потом спросил, нравится ли мне в Лондоне. Тогда я ему рассказала, что получилось не так, как мне представлялось: жить у дяди Хью это совсем не то же самое, что было бы, имей мы свое отдельное жилье. К тому же, сказала я, мы поняли, что мало кого знаем вне семейства, и он этому посочувствовал. Я заметила, что он был, наверное, первым социалистом, с которым я познакомилась, что весьма хило, если учесть, сколько мне лет.
Тогда он сказал, что завтра вечером поведет меня ужинать к своим друзьям – он скульптор и живет с испанкой. Встретил ее, когда воевал на гражданской войне в Испании против Франко. Арчи знал их еще до войны, потому что когда-то жил во Франции. Я спросила, знал ли он тебя, и Арчи припомнил, что, кажется, ты с ним знакомился однажды, когда останавливался у него, но он в этом не уверен. Потом он сказал, что нам лучше отправиться спать, потому как на следующий день предстоит много дел. То была пятница. И то был один из лучших вечеров в моей жизни, а самым лучшим в нем было то, что одним вечером все не ограничивалось – впереди был целый следующий день.
Утром мы позавтракали чаем с весьма подгоревшим тостом и мармеладом, и Арчи спросил, что бы я делала, если бы была одна, сама по себе, и я ответила, что провела бы утро на Чаринг-Кросс-роуд, улице, где полно книжных магазинов, во многих из которых продают подержанные книги. Полл ни разу не захотела сделать этого, ей нравятся магазины, где есть всего понемногу. Арчи сказал, что мысль хорошая, мы сели на автобус и поехали.