«Нет. В том-то все и дело. Он просто один из нас. Нет тут никакой беспокоящей чепухи».
Она намекала на смущающее обыкновение, с каким знакомые мужчины, похоже, влюблялись в нее. За последний год она должна была (или чувствовала, что должна была) трижды поменять место работы, дабы избежать ежедневного общения с людьми, уверявшими ее в нетленной любви. Начинали они всегда с просьбы позволить им пригласить ее куда-нибудь, и – до сих пор – их намеренно обыденный тон обманывал ее. Даже если ей и не особенно-то хотелось, она никак не могла заставить себя сказать «нет». Первый вечер, или обед, или прогулка, или поход в кино, или что угодно еще обычно проходили пристойно: мужчины много рассказывали о себе и заканчивали уверениями, какое удовольствие для них говорить с нею. Однако на третий раз (или даже, как было однажды, на второй) погода менялась: громыхали подавленные чувства, пока не разражались ливнем мужских признаний. А главное, после этого приходилось сносить расспросы Клэри. «Поскольку совершенно никто не делает предложений мне, ты должна мне рассказывать. Во всех романах есть сцены признания – мне в самом деле нужны все сведения, до каких я могу добраться».
Отказать Клэри она могла не больше, чем кому угодно другому, вот и пересказывала терпеливо признания, предложения, последующую якобы погибель жизни воздыхателя…
– Честное слово, Полл, ты прям опасность какая-то. Я знаю, ты такой быть не желаешь, но ведь, получается, ты такая и есть. Этого не может быть просто потому, что ты такая ужасная красавица, должна быть в твоей натуре какая-то жуткая слабина.
– Понимаю, что должна быть. Но в этом столько беспокойства. А иногда и скуки чуток.
– Скуки не было бы, если бы ты их тоже любила.
Не успев остановить себя, она выпалила:
– Этого я никогда не сделаю.
– Ну тогда… а почему бы тебе не выдумать кого-то, с кем ты помолвлена? Могла бы носить на левом пальце свое кольцо с изумрудом – как сигнал.
– Думаешь, получится?
– Если не иметь в виду полных скотов, то да. А даже ты должна суметь различить их.
– Э, нет, – вздохнула она печально. – Я понятия не имею, как их различать. Тогда ты мне придумай кого-нибудь. – Она знала, что Клэри обожает такое.
– Хорошо. Значит, так, ему лет двадцать пять, у него чудесные густые вьющиеся волосы, он вполне художественная натура, он спортивен, ловок в играх и безумно влюблен в тебя с первого же раза, как увидел… ах да, как Данте, он впервые увидел тебя, когда тебе было девять лет (это подтверждает, как сильно он влюблен), а когда тебе было восемнадцать, он попросил у твоего отца твоей руки, и, естественно, с тех пор ты и помолвлена.
– А точно я уже не вышла бы замуж, а?
– Точно – потому что война. Отец твой сказал, что ты должна дождаться конца войны. Как тебе такое?
– Мне все равно, ловок ли он в играх, – для меня в этом нет никакой разницы.
– Но ты не против, чтоб он был художественной натурой?
– Нет, не против. Не хотелось бы, чтоб у него были светлые вьющиеся волосы. У мужчин я предпочитаю темные волосы.
– А я и не говорила вовсе, что он светловолосый.
– Значит, мне не нравятся завитушки. И, думаю, он должен быть старше.
– Тогда – тридцать.
– Еще старше.
– Сколько ж ему?
– Где-то около сорока, я бы подумала.
– Не будь такой глупой, Полл. Ты никак не можешь быть помолвлена с сорокалетним!
– Не понимаю, почему? Мистер Рочестер. Мистер Найтли[60], – привела она примеры.
– Джейн с Эммой обе были старше тебя. Ты совершенно испортила моего героя. Ничего похожего. Понять не могу, зачем ты вообще меня попросила.
– Ну, он же все равно художник.
– Я совсем не говорила художник! Я сказала, натура художественная. Ты начинаешь делать его таким, что он на Арчи похож!
– Конечно же, ничего подобного!
– Сорок, темноволос, неспортивен, художник. Похоже, вылитый он.
– Ладно, толку ведь нет, если и похож, верно? То есть это же все выдумка.
– По-моему, толк есть. – Она подумала немного и прибавила: – Арчи это могло бы не понравиться.
Она не ответила. Ей вдруг очень-очень захотелось остаться одной, что было трудно, поскольку они обе готовили особый ужин в честь вернувшейся с Англси Луизы. Она закончила нарезать яблоки и выложила их в форму для пирога, для которого Клэри творила тесто, потому что умела это лучше всех. Потом она вспомнила, что Клэри всегда трогало, когда ее советам не следовали в точности.
– О-кей, – сказала. – Наверное, ты права. Итак, ему двадцать пять, с вьющимися волосами, я знаю его целую вечность, и он всегда был влюблен в меня.
– А ты в него. Иначе он был бы таким же, как и они.
– И я в него. А как его зовут?
– Генри Аскот, – объявила Клэри, которая вновь пребывала в хорошем настроении.
Вернулась Луиза. «На вид она бледна и выглядит как-то старше», – подумала Полли. О своей жизни на острове рассказывала немного: разве что про скуку в гостиницах, про то, что делать было нечего. Впрочем, она рада, что вернулась. Намеревалась попробовать устроиться на работу на Би-би-си, читать поэзию или еще что, а теперь, когда ФАУ-2, похоже, притихли, она думала взять Себастиана с няней обратно к себе. Иначе, по ее словам, она его совсем знать не будет.
И только когда все разошлись спать, Полли осталась одна, а к тому времени ее уже охватила нервная боязнь, как бы наблюдение за нею не выявило того, что она таила в себе. Уже много месяцев, почти сразу же после переезда в дом Луизы, она жила тайной двойной жизнью: одна – со своим семейством и людьми, с кем она встречалась и работала, и другая, вмещавшая одну лишь ее – и его. Эта вторая жизнь едва ли была жизнью, поскольку не было в ней целостности, больше она напоминала прокручивание в мыслях избранных отрывков из фильма – снова и снова. Началось это как воспоминание о том, что действительно происходило в жизни, например, как он в первый раз пригласил ее поужинать с ним одну, без Клэри. «Когда вы вместе, мне ни одну из вас не удается понять», – сказал он тогда. Очень скоро она выбросила из памяти «ни одну из». Потом как он советовал ей поступить в художественную школу. «У вас талант, – говорил он. – Я недостаточно знаю, чтобы понимать, куда это заведет вас, но если вы не поступите и не узнаете об этом больше, то и вы тоже не поймете. Я не хочу, чтобы вы растрачивали себя попусту». Первый раз, когда она рассказала ему про то, как м-р Фэйерберн с ее работы сделал ей предложение. «Что ж, Полл, вы несказанно красивы и привлекательны, так что должны ожидать чего-то подобного». – «У других, похоже, с этим не так-то много бед», – отозвалась она – с нажимом. «Что ж, другие не так красивы, как вы». Но эту похвалу она сама выудила, и радости от нее было меньше, чем от похвал непрошеных.
Потом однажды (это было после того, как Клэри взяла у нее шелковую блузку, а потом заляпала ее приправой к салату) она пожаловалась ему на то, как Клэри то и дело берет у нее вещи поносить, а после портит их, «особенно если она проводит вечер с вами», – заметила она, на что он издал фыркающий смешок и сказал, что Клэри считает его своего рода заменой отца, оттого и хочет выглядеть при нем как можно лучше. «Тогда как вы, поскольку у вас есть превосходный собственный отец, вы можете считать меня просто кем-то вроде доброго дядюшки, таким, с кем не очень-то надо церемониться».
После этого она оставила чистые воспоминания и принялась сочинять.
Фантазии, начавшись нерешительно (а что почувствуешь, если он ее обнимет? Если скажет, как жаждет видеться с нею почаще? Если спросит, не будет ли она возражать починить ему рубашку?), постепенно делались смелее, но их сдерживало, как выяснилось, все растущее несоответствие между тем, что она думала о нем, когда его не было рядом, и тем, что происходило на самом деле, когда он был. Так, после одного исключительно романтического вечера с ним, каким она наслаждалась в своей зелено-белой спальне, где он признался ей, что думает о ней все время, когда ее с ним нет, он поцеловал ее (они уже дошли до обмена поцелуями), а потом они ввязались в роскошно безнадежный спор о том, что их разделяло (она не уверена, что, но что-то должно было быть, путь истинной любви вовсе не бывает гладким), было весьма трудно ждать его у станции «Тоттенхэм-Корт-роуд» и – после веселого чмоканья в щечку – отвечать на его расспросы о всем семействе и слушать, как он, быстро хромая впереди нее по ветреной улице, поторапливал: «Полл, поторопитесь, или мы пропустим анонсы». Иногда она сама чувствовала, как краснеет тогда, когда из-за того, что имело отношение к нему, краснеть было нечего. В последний раз, когда они виделись, он только и говорил, как американцы потопили самый большой боевой корабль Японии, а когда она спросила его, что в этом такого важного, он ответил, что, как только война в Европе закончится, все переместится на Тихий океан. «Во всяком случае, военный флот. Смахивает на то, что Ямамото теснит Королеву в шахматной партии».
– Вы же ведь не поедете, правда?
– Я с большой охотой, но – сомневаюсь. Не говорите этого Клэри. Мне не хотелось бы расстраивать ее без толку. (Тогда ей это не понравилось, позже она превратила это в: «Знаю, что могу доверить вам тайну, вы единственный человек, кому я доверяю».)
Потом он сказал: «Вы б по мне скучали, Полл?»
(Когда она оставалась одна, это менялось на: «Мысль уехать мне невыносима, мне будет так недоставать вас». Она засыпала в его объятиях.)
То, что им говорилось о войне, беспокоило ее. Воистину люди вокруг говорили о том, когда она кончится, только она не думала об этом просто в смысле Европы, и мысль, что война будет продолжаться, только где-то за тысячи миль, глубоко удручала ее. Война, как теперь ей казалось, шла чуть не всю ее жизнь: трудно было четко вспомнить, как что было до нее, виделся только веселый хоровод чудесных летних месяцев в Хоум-Плейс, когда и кот ее был жив, и Уиллс еще не родился. Чувства Клэри были во многом такими же.