– Слушай, если тебе будет совсем скверно, то, уверена, они поймут.
После того как девушки ушли, зашла медсестра и сообщила, что звонил капитан второго ранга Хадли, справлялся о ее самочувствии и передал ей привет.
– Я его уведомила, что самочувствие у вас очень хорошее. На ужин вам можно немного желе или мороженого.
Вновь оставшись одна, отставив чтение, она чувствовала, что ее лихорадит, а еще одолевает ужасное уныние. Много лет конец войны был тем, к чему стремились как ко времени, когда все будет лучше и вообще чудесно. Теперь же ближайшая перспектива виделась ей в двух самых жутких вариантах: или она станет женой парламентария (ей это представлялось как сидение в жестких креслах на занимавших многие часы встречах, где велись разговоры о шахтах и добыче полезных ископаемых, или как бесконечные чопорные чаепития с незнакомыми людьми), или ей придется жить одной в доме с Себастианом и няней, дожидаясь, пока Майкл вернется с японской войны… Теперь она понимала, что не хочет ни того, ни другого. В первый раз она, не дрогнув, рассматривала устрашающую возможность не быть замужем за Майклом… Она неподходящая для него жена – нет, это слабо выражено, она вообще в жены никому не подходит… Она его не любила: он, казалось, одновременно и слишком стар, и слишком молод для нее, а его отношения с матерью, как выяснилось, вызывают у нее лишь презрение и страх. Наверное, она не способна любить… только тут внутри что-то отдавалось такой болью, что Луиза отрешилась от всех дальнейших суждений. В чем-то где-то она, похоже, поступила не так, превратила в путаницу и слова, которые теперь нельзя взять обратно, и поступки, которых уже не переделать…
На следующий день после обеда (мороженое) приехали Хаммонды. Приведшая их в палату санитарка сказала, что принесет еще один стул и вазу для букета розовых тюльпанов, который Мафаня положила на кровать. Выглядела она очень красиво в коричневом платье с камеей на белом воротничке, а ее волосы (Луиза помнила, как были они в беспорядке разбросаны по подушке) теперь были собраны в аккуратный узел на голове.
– Мы на пару дней приехали в Лондон и решили непременно повидать вас, – сказал он. Звали его Артур, но был он настолько старше Мафани, что мысленно Луиза называла его мистером Хаммондом. – Мафаня никогда не была в Лондоне. А я всегда обещал ей, что приедем сюда. Вот уж точно, выбрали для этого самое подходящее время. Ужасно обидно для вас слечь на День Победы в Европе.
Мафаня казалась очень смущенной, хотя улыбалась всякий раз, встречаясь взглядом с Луизой.
М-р Хаммонд спросил про Майкла, а потом про ее сына. Потом заговорила Мафаня:
– А я и не знала, что у вас есть ребенок. Неудивительно, что вы так хорошо управились с Оуэном.
– Как он? Он с вами?
– С ним все прекрасно. Он у моей мамы – всего на эти несколько дней.
Муж ее добавил:
– Мафаня так сожалела, что не увиделась с вами еще раз, но мать увезла ее с малышом домой под свой присмотр, вот и не получилось. Но она хотела отблагодарить вас. – Он помолчал и взглянул на жену, которая вспыхнула, а потом неожиданно взяла Луизу за руку.
– Я и вправду благодарна вам. Вы были так добры ко мне. А врач сказал, что вы и спасли Оуэну жизнь. Он мне после рассказал, насколько плох был малыш. Никакими словами не смогу выразить, как я благодарна вам за это.
Вскоре они поднялись.
– Вижу, как утомляют вас разговоры, – сказал м-р Хаммонд. – Мы вас никогда не забудем.
– Ни за что, это правда. Очень рады, что нам удалось повидать вас. – Мафаня вновь взяла Луизу за руку. – Я так признательна вам, – сказала она, – за вашу доброту.
Когда они ушли, она лежала, не сводя глаз с двух стульев. Если кому и быть признательной, так это ей, ведь, если бы они не пришли и не сказали этого, она так без конца и чувствовала бы себя совершенно бесполезной.
Удостоверившись, что Клэри надежно укрыта в постели и спит, Арчи, хромая от боли, вновь вернулся в гостиную и снял туфли. Он взял Клэри посмотреть на праздничные торжества возле Букингемского дворца, Полли ушла со своим отцом. «Не понимаю, почему нам нельзя пойти всем вместе, – недоумевала Клэри, – но Полли не захотела».
«Вам придется обойтись только мною», – ответил он, а она заметила: «Обойтись тут не подходит. Вы не из тех, кем обходятся, Арчи, куда скорее из тех, на ком люди прежде всего останавливают свой выбор». Такое замечание, да еще и из ее уст, доставило ему непомерное удовольствие.
Он выключил верхний свет. Затем налил себе виски и решил выпить у себя на балконе, где стояли два стула. Можно было усесться на один, а на другой положить ноги. Он совершенно выбился из сил, неудивительно, в общем-то, при том, сколько миль они отмахали за этот вечер. До самого Дворца, а потом в конце концов обратно. А перед этим… Так или иначе, но он оставался на ногах с самой пятницы, которая уже представлялась очень и очень далекой. Утром в пятницу он был на работе, где все вокруг гудело сообщениями и неминуемой сдаче немцев в Голландии, Дании и Северной Германии, когда Рен, приносившая ему почту, вошла еще с одним письмом.
– А это только что доставили с посыльным, – сказала она. Конверт как конверт, внутри было что-то еще – деньги или ключ, подумал он, вскрывая его. Прежде чем читать письмо, которое было написано карандашом, он взглянул на подпись. Джек Гринфельдт. Гринфельдт? Ах да, американец, молодой человек Зоуи. Она как-то привела его к нему домой выпить по рюмочке, такой угрюмый, мрачноватый малый, но он ему понравился. Предмет, завернутый в бумажку, оказался ключом. «О господи, – мелькнуло в голове, когда он разворачивал его, – ставлю на то, что конец видится таким: он упархивает обратно домой к жене и детям и не решается сам сказать ей об этом.
В начале письма стояло: Дахау, 2 мая.
Потом Арчи прочел письмо. Оно было весьма коротким, и он прочел его дважды.
Прошу извинить за то, что беспокою вас [так оно начиналось], но сообразить не могу, кого бы еще попросить. Несколько раз пробовал написать Зоуи, но так и не сумел никаких слов подобрать, чтобы рассказать ей.
Короче, к тому времени, когда вы получите это, я буду мертв. У меня еще тут работы дня на два, снимки надо сделать, потом, во вторник утром, я отправлю пленку и это письмо самолетом, а потом вернусь сюда и пущу себе пулю в голову. Она спросит вас, зачем. Скажите ей, что я не смог бы жить после того, на что насмотрелся в последние две недели, – не могу оказаться выжившим в том, что было – буквально – всеобщим уничтожением. Я бы обезумел, умом тронулся, если бы не оказался с ними вместе. Они – это те, кто составляет, кто составлял мой народ. Я был бы не в силах доставить ей счастье… никак, после дней здесь, в Бухенвальде и в Бельзене. Ключ – это от студии, которую я снимал, возможно, она захочет забрать оттуда какие-то вещи. За квартиру заплачено до конца этого месяца, и, возможно, вас не затруднит вернуть ключ агенту, его контора на Слоан-стрит, «Честертоны», насколько помню. Передайте ей, что я любил ее и благодарю ее за это… а черт… скажите ей, что сами сочтете лучшим. Я знаю, что вы поможете ей пережить это… а может, и этот муж ее вернется?
И после этого стояла подпись.
Прочитав письмо во второй раз, Арчи машинально сложил его и вложил обратно в конверт. Письмо его ошеломило – что означало, что поначалу чувств совсем не было никаких. Первое время на войне ему приходилось сталкиваться с ситуациями, когда можно было потерять собственную жизнь, но мысль самому себя лишить ее была настолько чужда ему, что он был совершенно не способен представить, в каком состоянии должен быть разум, чтобы решиться на такое. Потом он стал размышлять: предположим, он написал письмо, а потом, когда в лагерь вернулся, передумал или кто-то вовремя оказался рядом и переубедил его? Рассказать Зоуи такое – само по себе дело безрадостное, но рассказать ей, а после обнаружить, что это не было правдой, было бы куда хуже. А было ли бы? Наверное, ему следует попробовать и выяснить. Он извлек письмо из конверта и еще раз прочел его. На этот раз оно вызвало неприязнь, уважение и, наконец, жалость (в равных долях): какая потрясающая напрасная жертва и какой при том эгоизм… какое мужество хладнокровно проделать такое… бедный парень, чего же только должен был он насмотреться, наслушаться и пережить, что толкнуло его на такой поступок… но он в нем уже не сомневался. Он взял телефонную трубку и попросил соединить его…
Он попросил к телефону Дюши и после препирательств с Бригом, который то ли не узнал его, то ли не мог понять, кому это, черт побери, понадобилось говорить с его женой («какой-то малый, похоже, хочет поговорить с тобой о чем-то»), услышал ее. Спросил, нельзя ли будет ему приехать к ним на выходные? Ему всегда рады, ответила она, если ему не важно, в какой комнате спать. Он спросил, будет ли Зоуи дома, и она ответила, что да. Потом она спросила самым выдержанным тоном, едет ли он с плохими вестями? Не о Руперте, ответил он. Пауза, а потом она произнесла: «Ах». И добавила, что если он поедет поездом четыре двадцать, то, возможно, встретится с девочками.
Он так и сделал. Возможности поговорить с Зоуи наедине он дождался только после ужина. Привел ее в малую столовую, усадил. Она сидела, выпрямив спину и положив руки на стол: Арчи заметил, что ее пробирает дрожь.
– Что случилось? Это – Руперт?
– Нет. Это Джек.
– Джек? Откуда вы знаете… это?
– Он прислал мне письмо.
Она недоуменно глянула на него.
– Он умер.
Какое-то время она невидяще смотрела на него, словно бы не услышала, потом произнесла:
– Он прислал вам письмо… сообщить, что он умер?
У него внезапно пересохло во рту. Целый день он вымучивал, что он должен ей рассказать – сколько и как. «Скажите ей, что сами сочтете лучшим», – написал Джек. Когда он закончил мыть руки перед ужином, выровнял расческой волосы перед небольшим зеркалом и разглядел на своем лице следы слабости