Не успела я включить лампу, как скрипнул линолеум и открылась дверь. Вошла София Уэст: волосы стянуты в низкий пучок, три медных браслета позвякивают на запястье. На ней был лавандовый комбинезон и ослепительно белые кроссовки, которые она как будто каждый вечер замачивала в хлорке. В школе я носила атласные сарафаны поверх обтягивающих нейлоновых кофточек и постоянно проглатывала резинки с брекетов. В доинтернетную эпоху никто не учил нас бороться с подростковыми комплексами.
– Мисс Лайла, – говорит она и бежит ко мне, будто боится не успеть на отъезжающий автобус, – мне нужно добавить в список еще один колледж!
Директор Кушинг открытым текстом запретила мне это делать. София подала заявки в тринадцать колледжей, все гуманитарные, а ее отец настроен скептически. Кому нужен очередной филолог со студенческим кредитом в 50 штук? – написал он мне. Я делаю глубокий вдох и превращаюсь в человека, каким должна быть согласно моим должностным требованиям: организованная, профессиональная, превосходно справляющаяся с многозадачностью. София – не я, но я знаю, каково это – быть Софией.
– У тебя уже очень хороший список, – говорю я.
София склоняется над моим столом и включает лампу.
– Но в нем нет ни одного колледжа Нью-Йорка.
– В Нью-Йорке самая высокая плата за обучение.
– Да, но Люси говорит, что богатая культурная среда необходима студентам нашей специализации.
София готова прыгнуть за Люси в горящий вулкан по первому зову.
– Хм-м, – я вращаю в пальцах ручку, стараясь скрыть скептицизм. – И что это за специализация?
– Я точно не знаю, – она садится на стул для учеников; я не успела вернуть его на место напротив стола, и он стоит рядом с моим. – Городское планирование, литературное творчество… Что-то нетрадиционное.
Решаю не говорить ей, что все мои одноклассницы, выбравшие для изучения «нетрадиционные» специальности, теперь торгуют марихуаной из багажников своих «приусов».
– А почему не математику или инженерное дело? Ты же в прошлом году победила на математическом конкурсе.
У нее вырывается недовольный стон.
– Это было в первый и последний раз. Я согласилась участвовать только потому, что директор Кушинг мне мозг вынесла, что не участвует никто из девочек.
Кушинг славится тем, что подталкивает девочек в традиционно «мужские» сферы. Говорят, в детстве родители не разрешали ей даже носить кроссовки: боялись, что она станет оторвой, как братья. Твердили, что женщинам даже бегать неприлично, максимум можно ходить быстрым шагом.
– Давай пока повременим с новым колледжем. Лучше поработай над вступительным эссе.
София считает свое вступительное эссе гениальным. Я считаю его катастрофой. Она включила в него рецепты жен пилигримов, тексты песен о печальных закатах над морем, цитаты из второго тома «Одиссеи», размышления о смерти никому не известной поэтессы восемнадцатого века и краткое изложение теории струн, кажется списанное с «Википедии».
– Я как раз его переписываю, – сказала она, – от третьего лица.
– От третьего лица? – София кивает. Моя работа отчасти заключается в том, чтобы убедить учеников, что мысли, которые я им подсказала – их собственные. – Может, тебе написать о брате? – предлагаю я. – Ты говорила, вы близки. Или о матери.
– О ней я писать не стану, – отвечает она резким изменившимся тоном. Я заинтригована.
– Но почему? В твоем списке тем было про мать.
– Слишком личное.
– Это и есть личное эссе, – замечаю я.
– Не хочу, ясно? – Она теребит кольца в ушах, и я вижу, что ее руки дрожат. – Мы с ней почти не видимся.
Будь я собой, а не мисс Лайлой, я бы ответила: так именно это им и нужно. Травма! Боль! Иное мировосприятие! Примерных девочек из пригорода и без Софии навалом.
Но в школе я себе такого не позволяю.
– Возможно, – осторожно замечаю я, – если тема чувствительная, то как раз и значит, что об этом стоит написать.
Она прекращает теребить сережку.
– Мне от этого легче не станет. Если я о ней напишу.
– Смысл не в том, чтобы тебе стало легче, – я улавливаю в своем голосе раздраженные нотки и откашливаюсь, – а в том, чтобы рассказать о себе.
– Моя отсутствующая мать – не я.
Момент тишины повисает между нами, словно туго натянутая простыня.
– Я не то имела в виду.
София окидывает меня колючим взглядом, царапающим кожу.
– Так бы и сказали: без нее я ничего интересного собой не представляю. – Ответить я не успеваю: она отодвигает стул и пересекает кабинет таким тяжелым шагом, что ножки моего стола подрагивают.
– Отличная работа, – говорит миссис Джонсон, когда дверь за Софией с дребезгом захлопывается. – Теперь понимаю, почему в школы стараются привлечь молодых вроде вас.
Я раздумываю, не остаться ли на месте – за поцарапанным столом, залитым желтушным цветом лампы, в котором всякий, кто сидит напротив, кажется больным. Но мисс Лайла так бы не поступила, ведь мисс Лайла недавно стала временным консультантом по поступлению в дополнение к основной работе, так как миссис Браун решила продлить декретный отпуск на неопределенный срок. Вдобавок мисс Лайла – одна из немногих сотрудников, считающих благополучие учеников не только приоритетной задачей, но и своей личной ответственностью.
– Только не вздумайте побежать за ней, – добавляет миссис Джонсон. – Им это не нравится.
Но я уже выскочила в коридор и направляюсь туда, где всегда прячутся расстроенные девушки. В женский туалет.
В туалете Оливия Кушинг стоит у треснутой раковины – той самой, через которую тянется длинная трещина, тонкая и черная, как волосок. Это старая часть школы: плитка здесь грязная, ковролин замызганный, а вдоль стен висят открытые трубы, похожие на кишки.
– Здрасьте, – произносит она с натянутым дружелюбием, и я догадываюсь, что в руке, которую она спрятала за спину, сигарета или пакетик с таблетками.
Но мне все равно. Я не даю ей заговорить, прикладываю палец к губам и указываю другой рукой на дверь.
– Иди, – шепчу я, и она выходит. На самом деле, не такая уж она ужасная, что бы про нее ни болтали в учительской. Наверно, трудно быть дочерью директора. Она вечно ходит по коридорам такая угрюмая, такая сутулая, будто доброго слова в жизни не слышала. Но я чувствую, что внутри у нее, как и у многих ребят, оголенные провода. Она всю школу спалит дотла, если в неподходящий момент ударить ее по больному.
В другом углу туалета кто-то тихо разговаривает. Я присаживаюсь на корточки и вижу под дверью последней кабинки не одну пару ног, а две.
– Она просто пытается быть реалисткой, – слышу я голос, дружелюбный, но нетерпеливый. Так говорят с подругой, реагирующей на ситуацию неадекватно. – Она права, твоему эссе не хватает… связности.
– Я знаю, ты пытаешься меня поддержать, но получается наоборот.
– Мне кажется, написать про мать – хорошая идея.
– Еще бы.
– Что это значит?
Я прислоняюсь спиной к стене у раковин, съезжаю вниз и сажусь на холодную плитку.
– Я не хотела фотографироваться.
Пауза.
– Так почему не сказала?
– А когда я могла об этом сказать?
– Ты сказала, что тебе интересно.
Стена кабинки грохочет. Видимо, София прижалась к ней спиной.
– Я соврала.
Поднимается нога в кожаной сандалии и кружевном носочке с рюшами. Нога Люси. Я слышу, как Люси почесывает каблуком щиколотку.
– Ничего странного, что фотографии тебя смутили, Соф. Так и было задумано.
– Они должны были смутить того, кто на них смотрит. А не того, кто на них изображен.
Дверь за моей спиной распахивается так внезапно, что от сквозняка разлетаются волосы.
– Вы еще здесь? – спрашивает Оливия. Она не сразу замечает, что я сижу на полу. – Вам плохо?
Распахивается дверь кабинки.
– Мисс Лайла? – спрашивает София.
Самая большая странность в работе в школе заключается в том, что ты сама начинаешь сомневаться в системе. Осознаешь, что учителя на самом деле никогда не обладали реальной властью: они просто были старше и могли оставить тебя после уроков. Но, наверно, в процессе взросления все системы начинают так восприниматься: когда-то ты верила в их незыблемость, но они оказались не более чем неумело сконструированными фантазиями о правлении и порядке.
– Простите! – Я вскакиваю и ударяюсь головой об автомат с тампонами, работающий, если опустить монетку. – Я думала, это туалет для учителей.
– С вами все в порядке? – спрашивает кто-то: может, Оливия, может, София, а может, Люси.
– Да, все хорошо, девочки, – отвечаю я, надеясь, что, если назвать их девочками, они вспомнят, что они – дети, а я – Взрослая Женщина, хоть и, вероятно, получившая сотрясение от столкновения с диспенсером женских гигиенических принадлежностей. Я выбегаю из туалета и торопливо шагаю по коридору, щеки так сильно горят, что кажется, вот-вот расплавятся и стекут со скул, как свечной воск. Заглядываю в учительскую через окошко в двери: кажется, там никого нет. Захожу и смотрю на себя в зеркало над раковиной с вонючим стоком, где застряли остатки обедов для микроволновки. С моим лицом все в порядке.
Оставшееся утро читаю вступительные эссе, которые то умиляют меня своей наивной искренностью, то вгоняют в уныние по той же причине. Мне неловко, что я так много знаю о семьях учеников, об их личных проблемах и мечтах. Они обнажают свои души лишь с одной целью: надеясь, что убедительный рассказ откроет перед ними нужные двери. Если дверь не откроется, отвечать придется мне.
Звенит звонок; последняя перемена перед обедом. На этой перемене мы встречаемся с Робом. Его кабинет находится двумя этажами выше, на так называемом Тухлом ярусе. Поскольку нас обоих наняли совсем недавно, Робу достался худший кабинет из возможных. Будь я учителем, меня бы разместили в заброшенном классе по соседству, где хранятся консервы с благотворительного сбора для бездомных, которые так и не раздали.
Я откладываю очередное эссе и растираю виски, пока те не начинают гореть. Меня наняли на грант «Поле мечты»: школа получила его в прошлом году, и его как раз хватило на квалифицированного консультанта по поступлению в колледж и организацию лекций модных экспертов из Бостона, которые приезжают в школу, расхваливают живописную территорию Университета Тафтса и замечают, что конкуренция в Гарварде не так уж беспощадна и вообще в колледжах царит дух товарищества. Ученики во время этих лекций – мы называем их «беседы за кофе», хотя подаем не коф