е, а какао – всегда недоверчиво поглядывают на меня: мол, неужели? А мне приходится смотреть на лектора и сохранять профессиональный вид. Для кого эти беседы? Для учеников или для директора Кушинг, чтобы та могла сообщить родителям о проведенных мероприятиях в очередной рассылке?
А ведь главная проблема школы – сама Кушинг, это она управляет будто по учебнику для жителей пригорода, желающих выбиться в люди. Она хочет утереть нос школам Саутингтона и Вассасита с их списками выпускников, поступивших в самые престижные колледжи, и повесить рядом с витриной со спортивными кубками перечень бывших выпускников, получивших одно, а то и два престижных образования и теперь занимающих впечатляющие, но невнятные должности: Лидия, консультант; Джеймс, продакт-менеджер. Правда, пока у нее ничего не получается. Жаль, что мы не в Техасе, посетовал кто-то из родителей на мероприятии в честь начала нового учебного года в сентябре. Тогда штат оплатил бы обучение в частной школе.
Снова звенит звонок, призывая всех обратно в классы, так что я встаю и ухожу, пока миссис Джонсон не вернулась с собрания. Выходя, трижды пинаю ее холодильник с йогуртами, и каждый раз он ходит ходуном. Мне становится лучше.
Поднявшись наверх, встречаю у питьевого фонтанчика группу учениц по обмену из Италии. Кушинг вступила в программу обмена пару лет назад в надежде завязать «интеллектуальные и культурные связи». Но, насколько я могу судить, до сих пор в результате этой программы завязались лишь сексуальные связи.
– Вы почему не на уроке? – спрашиваю я и тут же об этом жалею. Если спросить о чем-то итальянцев, те притворяются, что не говорят по-английски. И верно: одна из девочек растерянно разводит руками, но потом я отчетливо произношу: оставлю после уроков в субботу, и они спешат уйти. Тогда-то я и вижу за мусоркой Джейн Райдер: та прижалась к стене, будто хочет спрятаться. Она очень похожа на мать, которую я видела всего один раз на ярмарке колледжей для одаренных учеников старших классов. Учителя предупредили, что в прошлом она была активной участницей родительского комитета, а теперь сидит на таблетках. Якобы это случилось из-за мужа: летом он работал в доках, обучал туристов парусному спорту или водил экскурсии на каяках и изменил ей с женщиной намного моложе. Сперва я не понимала, с чего их так интересует миссис Райдер: учителя обычно предпочитают сплетничать друг о друге. А потом поняла: когда человек исчезает без объяснений, люди считают себя вправе рассуждать, что с ним случилось. Нечасто в наших руках оказывается такая власть. По крайней мере здесь, в школе, под бдительным присмотром Кушинг, педагогического совета и родителей, привыкших вмешиваться в дела детей до такой степени, что, будь их воля, присоединили бы им пуповину обратно.
Ее волосы были заплетены в длинные тонкие косы – женщины старшего возраста редко носят такую прическу. Щеки были такие бледные, что при ярком свете казались голубыми. Она подошла ко мне после моего выступления, пока другие родители угощались печеньем с глазурью и мини-брауни с фуршета. Пообещайте мне кое-что, сказала она. Я кивнула, наверно, устало – родители всегда преувеличивают степень моего влияния на процесс поступления в колледж, от меня не так уж много зависит. Пообещайте, что поможете ей отсюда выбраться, сказала она. Я, конечно, не могла ничего такого пообещать. Но она взяла меня за запястья и прижала мои руки к своему сердцу, и я не удержалась и сказала «да».
– С тобой все хорошо? – спрашиваю я.
– Да.
– Ты к мистеру Тейлору? – Я поглядываю на дверь кабинета Роба. Она открыта.
– Нет, нет, извините, я… просто стою.
Я легонько похлопываю ее по плечу, острому, как гребень, одна кость.
– Он не кусается.
– Ха, – отвечает она, и ее смех эхом разносится по коридору. – Да нет, все в порядке, правда. Спасибо. – Она сбегает вниз по лестнице, понурившись, как побитая собака, и мне становится не по себе. Тихоням сложно помогать. Они понимают школьную экономику внимания: если никогда никого ни о чем не просить, никто и не посмотрит в твою сторону.
Я захожу в кабинет и вижу, что Роб так развалился на стуле, что прогнулась пластиковая спинка.
– С каким тебе вкусом? – спрашивает он.
Я сажусь за парту и брызгаю ее антисептиком для рук, который ношу в кармане: мальчики-подростки чем только за партами не занимаются. В частности, на этой выцарапано: «геометрия – говно».
– Джейн хотела с тобой встретиться?
– Какая Джейн?
– Райдер.
Он резко выпрямляется, и стул бьется ножками об пол.
– Она не в моем классе. – Он ударяет кулаком по столу, пока один из ящиков не выдвигается.
– Она стояла за дверью. Как будто ждала там.
В его глазах вспыхивает тревога.
– Чего ждала?
– Не знаю. Я думала, тебя.
– Я не веду десятые классы, – он роется в ящике, по локоть засунув в него руку. – Ты же знаешь.
– Не ведешь?
– Нет. – Он наконец достает руку, зажав в ладони два вейпа. – Не беспокойся о чужих проблемах. Уверен, с ней все в порядке. Так с каким тебе вкусом?
Но проблемы Джейн мне не чужие. Я беспокоюсь о проблемах всех учеников. Я беспокоюсь о них, когда сижу за столом и ем принесенный из дома обед, мою руки в туалете и покупаю в автомате газировку. Они просят ничего не говорить родителям. Заставляют меня поклясться, что я не стану паниковать. Показывают страницы в блокноте с подсчетом калорий в каждом съеденном кусочке, зажившие шрамы под длинными рукавами, сообщения от парней, девушек, незнакомцев.
Но Робу не понять.
– А какие есть? – спрашиваю я.
– Безумное манго и ласковый мохито.
Я выбираю мохито. Он выдыхает дым с запахом тропических фруктов; я встаю и открываю окно, которое раньше не открывалось из-за забившейся в щели застывшей краски, пока мы не откупорили его ломом. Я поднимаю раму, и в класс врывается благоухающий жимолостью ветер.
На бордюре вдоль ученической парковки зацветают тюльпаны. Парнишка в футбольной форме срывает цветок и делает вид, что ест его, жует лепестки и смешит своих друзей. Подростки и их чувство юмора: есть ли в мире что-то более предсказуемое?
Роб так молодо выглядит, что его часто принимают за ученика. Он худощавый, высокий и чувствует себя неловко в своем теле, часто как будто запутывается в собственных руках и ногах. Голос нервно подрагивает, как у детей, которых в детстве ругали за то, что они говорят слишком тихо – громче, сынок! Думаю, ему нередко приходилось такое слышать. Хотя я почти ничего не знаю о его отце. Он редко о нем упоминает, а если упоминает, то почтительно-нейтральным тоном, свойственным мужчинам, которые смогли превратить страх перед отцом в нечто вроде восхищения.
– Как дела в тиндере? – На той неделе я помогла ему настроить профиль. Мы слиняли с дежурства в столовой и спрятались в чулане, где хранились материалы для изо. От меня требовался ценный женский взгляд.
– Я что-то очкую, – он пожевывает кончик вейпа. – Что, если кто-то из учениц меня увидит?
– А ты поставь минимальный возраст двадцать пять и выше. К тому же им-то зачем тиндер? Они и так могут трахаться друг с другом.
Он качает головой.
– У меня уже паранойя. А когда ты заведешь профиль?
Шансы найти интересную женщину в этих краях равны одновременному удару молнии и падению кометы прямо мне на голову.
– Не люблю приложения для знакомств. Чувствую себя платьем в корзине, которое ждет, купят его или нет.
Роб смеется, наклоняется и сплевывает в металлическое мусорное ведро. Остатки слюны тонкой нитью свисают с его губ. А не подружиться ли мне с кем-то еще, думаю я.
– Ну, если ты захочешь кого-то найти, тебе это будет нетрудно.
– В смысле? – спрашиваю я, хотя прекрасно знаю, что он имеет в виду.
– В смысле, что женщинам проще. Особенно женщинам, ••••••••. Вы добры друг к другу.
– А к тебе женщины не добры? – невольно вырывается у меня.
Он кособоко улыбается, и его губа цепляется за клык.
– Мои ровесницы – нет.
Я закатываю глаза. Робу нравится внимание школьниц: они подтверждают его значимость, в отличие от его ровесниц, как я уже успела понять.
– В наше время можно умереть от отравления свинцом? – спрашиваю я, решив сменить тему.
– Если много сидишь в подвале, то да, – он пытается затянуться, но маленькая лампочка на кончике вейпа мигает оранжевым.
– То есть мы можем.
– Да.
У меня еще осталась жидкость на пару затяжек, но я кладу вейп на стол.
– Пойду к себе. – Я слишком быстро выпрямляюсь, и в глазах темнеет, чернота подкрадывается со всех сторон, голова заполняется гелием. Я теряю равновесие; Роб подхватывает меня под спину.
– Тебе плохо? – спрашивает он.
Я моргаю, и зрение проясняется: я вижу заламинированные плакаты с геометрическими формулами, электрическую точилку для карандашей, доску со следами стертых уравнений.
Он по-прежнему придерживает меня за спину.
– Все нормально, – отвечаю я.
– Где вы пропадаете? – спрашивает миссис Джонсон, когда я возвращаюсь в кабинет. – У меня почта не открывается. Не помните мой новый пароль?
Я сажусь на стул и не обращаю на нее внимания. Обычно я не применяю эту тактику: сама не люблю, когда меня игнорируют, но, если я стану помогать ей всякий раз, она никогда не научится пользоваться почтой. Как говорится, дай человеку удочку, и он сможет себя прокормить.
– Лайла, – зовет она. – Лайла. Лайла! – Поразительно, насколько неблагозвучно может звучать собственное имя в чужих устах. Я соглашаюсь помочь ей лишь потому, что мне невыносимо это слышать.
– Коргивиляетхвостом34? – Я открываю свою почту. Чья-то мама грозится ПОДЕЛИТЬСЯ С ДИРЕКТОРОМ КОЕ-КАКИМИ МЫСЛЯМИ, если я не прекращу внушать ее сыну БЕЗУМНЫЕ ИДЕИ ГОДИК ПОДОЖДАТЬ ДО КОЛЛЕДЖА! Думаю ответить, что свободный год после школы может стать для молодого человека прекрасным развивающим опытом, особенно для молодого человека вроде Кори, который любит поджигать рулоны с туалетной бумагой и кидать их под дверь туалетных кабинок ничего не подозревающим мальчикам. Но я пишу совсем другое: