Иногда она рассказывает такие интересные вещи.
Блин, наконец отвечаю я, подразумевая «блин, зачем ты мне это прислала» или «блин, ну и ладно», но Лайла отвечает грустным смайликом: решила, что я расстроилась. Я снова смотрю на фотографию. Конверт обычного размера, как письмо и точно не как поздравительная открытка, в которой написано: пожалуйста, выберите нас, поздравляем, ваши надежды и мечты осуществились. Если бы можно было все в жизни оценить, как этот конверт, по одному виду определяя содержимое! Тогда я не вляпывалась бы столько раз в отношения с музыкантами.
Стыдно в этом признаваться, но в моих глазах стоят слезы. Тру глаза кулаками, пока не начинает щипать. Я делала так в детстве, и это страшно бесило мать. У тебя будут морщины! – вопила она, и так у меня появилась первая причина ее возненавидеть. Потом она сказала, что мое появление на свет испортило ей карьеру, и это стало второй причиной. Вскоре возникла и третья: она заявила, что очень хотела мальчика, потому что с девочками больше возни и я тому подтверждение. Потом она ударила меня за то, что я опозорила ее на вечеринке, мол, вечно я строю из себя гребаного клоуна. Ну не станешь же ты отрицать, что клоунесса из меня отменная, парировала я, потому что мне тогда было пятнадцать, я только что прочла «Великого Гэтсби» и мне казалось, что Дэйзи ответила бы именно так. Тогда она меня снова ударила. Детские травмы? Что это? Моя психотерапевт не стала смеяться над этой шуткой, но я велела ей не волноваться: не было у меня никаких настоящих травм, меня же не насиловали.
Выхожу на улицу и смотрю вниз, в сторону Мэйн- стрит. Фасады магазинчиков поблекли, океан окрасился в бетонный цвет: близится шторм. Дороги может затопить. Волнолом может опять не выдержать. Я могу утонуть.
Звякнув колокольчиком, открывается дверь, и выходит Марина, упершись в бок костлявой рукой.
– Все в порядке? – спрашивает она, и это значит, что перерыв окончен. Марине семнадцать, в следующем году она заканчивает школу и планирует устроиться на ферму по выращиванию органической лаванды в Испании. А еще через год – поступить на гинеколога, лучше в Китай, потому что американская система здравоохранения слишком ориентирована на западного человека. Потом она вернется в Штаты и будет работать в Центре планирования семьи: она уже сейчас тренируется делать аборты на папайях по видеоролику из ютуба. Если надо, я и тебе сделаю, уверенно заявила она на прошлой неделе, когда мы разделывали лосося. Понятия не имею, зачем она мне все это рассказывает.
– Да. – Кидаю окурок на тротуар, и тот приземляется в лужу желтоватой жидкости, капающей из помойки. Папиросная бумага окрашивается в цвет мочи.
– Ты всегда можешь со мной поговорить, – искренне добавляет она и убирает за ухо медную прядь. Не знаю почему, но Марина хочет быть моей подругой. В ее возрасте я считала людей старше себя занудами без чувства юмора, но теперь, видимо, модно иметь подружек разных возрастов. На «Нетфликсе» мне все время предлагают посмотреть кино про угрюмых девочек-подростков с грязными волосами, усваивающих уроки жизни от сексапильных уверенных женщин лет двадцати пяти, которые выглядят так, будто не работали в жизни ни дня.
– Ого, – отвечаю я, – ну спасибо. – Она кивает с видом благосклонного мудреца. Единственная причина, почему я ее не ненавижу, – я тоже была подростком с дурацкими убеждениями и стремилась совершить нечто «важное и значимое». И мне прекрасно известно, какое горькое разочарование ждет каждого человека с подобными установками при столкновении с реальностью.
Марина отходит в сторону, будто предоставляет мне привилегию открыть загаженную чайками дверь. Я толкаю дверь ногой, но пластиковая пленка, которой укрыт пол с другой стороны, топорщится и мешает ей полностью открыться. В конце рабочего дня я поливаю эту дверь из садового шланга; она сплошь измазана рыбьими потрохами, и те стекают вниз и уносятся с потоками воды по наклонному переулку к дороге. Кровавые струи, бегущие по улице, кусочки приставшей к тротуару плоти – это похоже на картину библейского апокалипсиса. Обожаю эту часть дня.
Марина делает шаг и врезается в меня.
– Прости, – говорит она, – я думала, ты заходишь.
В зале я чищу витрину, а Марина стоит, облокотившись о кассу, и отодвигает кутикулы кредиткой. Треска на ложе из колотого льда таращится на меня стеклянными глазами. Рядом лежат стейки из рыбы-меча с заветренными краями: Марина плохо закопала их в лед. Я стараюсь не загоняться из-за таких мелочей, но грань между расслабленным отношением и полным нигилизмом тонка.
– Что сегодня вечером делаешь? – спрашивает она, глядя на меня сверху вниз.
– В смысле?
– Пятница же. Не пойдешь тусоваться?
Я выпрямляюсь, опираясь о витрину. Колени хрустят.
– Рада, что ты считаешь меня человеком, который ходит тусоваться по пятницам.
Марина смеется, будто это шутка, понятная лишь нам двоим.
– Сегодня будет большая вечеринка. Приходи.
– Я могу выпить в баре. Легально. Ты же знаешь, да?
– Да. Просто подумала, что у тебя сегодня нет планов. – Она улыбается с невинно-угрожающим видом: все девочки-подростки умеют это делать, такая улыбка – результат многовековой эволюции. В этом возрасте все уверены в своей неотразимости и не догадываются, чем это может для них обернуться.
Она обходит прилавок и встает рядом.
– Пришлю тебе адрес, – говорит она.
– У тебя же нет моего номера телефона.
Марина тянется к переднему карману моего фартука; ее рука скользит по моему животу, и, когда она отстраняется, мой телефон оказывается у нее в руке. Она набирает на экране блокировки мое имя, как на кнопочной клавиатуре, – Мона, шесть-шесть-шесть-два. Телефон разблокирован. Она поворачивается ко мне.
– Теперь есть.
После смены бесцельно брожу в гавани. Я знаю, что Лайла дома, редактирует ученические эссе; иногда она зачитывает их мне вслух, чтобы я сказала, что не так, и советуется по поводу самых сложных случаев, ведь я когда-то училась литературному мастерству. Эти эссе такие искренние, такие прямолинейные, что у меня зубы сводит их слушать. Как будто друг читает тебе свои стихотворения или свидетель Иеговы говорит о Боге.
Я пинаю камень в сторону «О’Дулис», и тут получаю сообщение от матери. Сажусь на маленькую скамеечку, одну из тех, что в прошлом году установил комитет по благоустройству: сообщения от матери лучше читать сидя. К счастью, в этот раз обходится без катастроф. Можешь заехать к Лорелам? – спрашивает она, имея в виду родителей моей лучшей подруги детства Натали. Кажется, твой папа забыл запереть у них дверь.
Миссис Лорел лежит в больнице, и мой отец вбил себе в голову, что надо забить холодильник Лорелов домашней едой. Каждый день он приносит им новую запеканку или рагу, хотя, насколько я знаю, они их не едят. Я подозреваю, что в молодости у него был роман с миссис Лорел; несколько лет назад, когда мы с Натали приезжали на каникулы из колледжа, я заговорила с ней об этом, и она как с цепи сорвалась. Вечно ты выдумываешь всякую дичь, сказала она. Делать, что ли, больше нечего?
Теперь ее слова не кажутся такими обидными, но, когда я уже решила, что она договорила, она добавила кое-что, о чем я думаю до сих пор минимум пару раз в неделю, а то и чаще: хватит выдумывать себе несуществующие травмы, чтобы было чем оправдать свои косяки.
Почему она так сказала? – спросила моя психотерапевт. Какой был контекст?
А контекст был такой: недавно она узнала, что я переспала с ее бывшим парнем из школы, в которого она все еще была влюблена. Но психотерапевту я в этом не призналась, а бросила: да шмара она! И рассмеялась, потому что шмара – правда смешное слово, на швабру похоже.
Но, кажется, я отвлеклась.
Хорошо, отвечаю я; мать ничего в ответ не пишет, и я знаю, что не напишет. Я всегда и во всем ее слушаюсь.
Продолжаю пинать камень до самого входа в «О’Дулис». Когда я была маленькой, начал осыпаться утес, который подпирает тротуар; установили дешевые деревянные опоры, но внизу, у воды, те уже сгнили. И вечерами, когда волны не ласково плещутся, а бьют о берег со всей силы, тротуар и перила раскачиваются с ними в такт.
Я со всей силы пинаю камень, и в тот же момент дверь паба открывается. На облезлом придверном коврике стоит Рэй и сжимает в пальцах горлышко пивной бутылки. Мой камень вприпрыжку несется по тротуару, как испуганный крабик-отшельник, и с глухим всплеском падает в море.
– Выпьешь? – Она трясет своей бутылкой у меня перед носом.
– Нет, – отвечаю я, хотя холодное пиво выглядит очень заманчиво и можно даже не спрашивать.
– Что ты тут бродишь, как педофилка, и камнями кидаешься? – Она делает недовольную мину, поджав губы и нахмурив лоб. Пару лет назад я дважды за вечер заблевала туалеты в «О’Дулис», и Рэй мне этого так и не простила.
– Прости, что я детей от твоего бара отпугиваю.
– Да заходи уже.
– Сама ты педофилка, – я переступаю порог и прохожу в зал вслед за ней. – Стоишь тут, подсматриваешь за мной, как маленькая извращенка.
– Маленькая извращенка?
– Боже, из твоих уст это звучит особенно мерзко.
Мы отодвигаем шторку из ракушек: хозяин бара Фредди повесил ее пару месяцев назад, чтобы «освежить интерьер». Рэй шагает к ламинированной барной стойке, тянущейся вдоль стены в глубине зала: когда Фредди пробило на улучшение интерьера, он заодно оклеил ее самоклеящейся пленкой с рисунком под дерево. За стойкой никого. Проходя мимо табуретов, обитых искусственной кожей, провожу по ним ладонью; они такие холодные от кондиционера, будто никто не сидел на них несколько дней. Всякий раз, когда я спрашиваю Рэй, как идет бизнес, та отвечает: «справляемся». В переводе с нэшквиттенского это означает «еле сводим концы с концами». В старших классах, когда она училась в двенадцатом, а я в девятом, мы всегда так друг другу отвечали. Нас поставили в пару в шефской программе, которая продлилась всего год, и, встречая ее в коридоре, я всегда спрашивала, как дела, а она говорила: «справляюсь, Слепуха». У меня была сильная близорукость, но я отказывалась делать себе очки. Тогда впервые чья-то манера отвечать показалась мне сексуальной: Рэй говорила как человек, познавший эту жизнь.