Она откупоривает мою бутылку открывашкой, и пена выплескивается наружу: Рэй слишком растрясла бутылку.
– Я же предупреждал, – говорит Фредди и выходит из подсобки. – Эта партия проклята. – Он видит меня и с отвращением встряхивает рукой-сосиской. – О, мисс Конъюнктивит.
– У меня есть имя.
– Да что ты, – отвечает он, – и какое же, Вирусная Мо? – (Тут, наверно, стоит упомянуть, что однажды я пришла в «О’Дулис» вечером в пятницу и думала, что у меня аллергия, а оказалось – инфекционный конъюнктивит, и три четверти посетителей паба от меня заразились.) – Я мог бы в суд на тебя подать за убытки. – Он поправляет доску для дартс на противоположной стене. – Видела бы ты, что люди написали в отзывах на гуглкартах.
– Не переживай. Никто не читает отзывы на гуглкартах.
– Все читают «Йелп»[12], – подтверждает Рэй.
– Чертов «Йелп», – Фредди отходит, прицеливается и кидает дротик. Тот вонзается в винтажную фуфайку с эмблемой «Бостон Селтикс», наверняка поддельную. Фредди поворачивается и тычет в меня толстым пальцем. – От тебя одни проблемы, детка.
– Поверь, я в курсе, – я отпиваю из бутылку и поворачиваюсь к Рэй. – Хочешь сегодня сходить на школьную вечеринку?
Она вскидывает бровь и наливает себе воды из пистолета с содовой. Вдруг включается музыка, и зал наполняется звуками «Счастливого Рождества».
– Я обещала «Рыцарям Колумба» провести квиз по правописанию. А ты, вижу, не растеряла связь с внутренним ребенком. Рада за тебя.
– Меня коллега позвала.
– Будущий гинеколог, что ли?
– Она самая.
– Детки совсем обнаглели.
– Это все интернет, – отвечаю я. – Они все знают и могут все тайком выяснить, не стыдясь никого и ничего. Мне в свое время пришлось у подруги спрашивать, что такое минет.
– Хватит обсуждать минеты! – кричит Фредди из-за моей спины, кажется, из мужского туалета.
– А помнишь, как мы часами на телефоне висели? Золотые были деньки. – Рэй тянется к моей бутылке и отпивает глоток. Она пьет медленно, нарочно оттягивает переход к щекотливой теме. Она взяла мое пиво, и мне приходится глотать слюну. – Как дела с аспирантурой? – наконец спрашивает она.
– Я решила последовать твоему примеру. Стану актрисой, – я выпрямляюсь и касаюсь воображаемой шляпы. – Bonsoir [13], мадам.
Она ставит бутылку на стойку. – И кто ты?
– Не знаю. – Я пожимаю плечами и снова сутулюсь, принимая обычную позу. – Француженка.
Она отводит локти назад и опирается о полку за спиной, где стоят бутылки с дешевым алкоголем. (Полок с дорогим алкоголем в «О’Дулис» нет.) На ее лице снова возникает недовольная мина.
– Я серьезно, Мо. Как дела?
Холодная и скользкая бутылка будто сделана изо льда; кажется, если посмотреть вниз, то я увижу, как она подтаяла в моих пальцах.
– Все прекрасно. Серьезно, – отвечаю я. На меня вдруг накатывает отчетливое ощущение, как здесь все пропахло потом, пролитыми напитками и окурками, вонь которых впиталась в ковролин. Тут просто невыносимо находиться трезвой. – Я, наверно, чувствую себя так же, как ты тогда.
Она подозрительно смотрит на меня, но заглатывает наживку.
– Когда тогда?
– Когда поняла, что в Лос-Анджелесе тебе ничего не светит. – Я допиваю остатки пива. – Представляю, как тебе было стыдно сюда возвращаться.
За спиной слышится грохот: наверно, Фредди уронил лампу, а может, ударился о стол или о раковину. Рэй выпячивает нижнюю губу и медленно кивает, прижав палец к ямочке над верхней губой. Стыдно ли мне за свои слова? Нет. И в этом моя проблема – мне как будто нравится отталкивать людей.
– Знаешь, Мо, – говорит Рэй. Я немного наклоняюсь к ней. Она опускает палец и прижимает его к ямочке между моих ключиц. Я слышу свой пульс под ее касанием. – Мне надоело тебя жалеть. – Она резко поворачивается, и ее хвост чуть не ударяет меня по лицу. – Давай, до скорого.
– Сколько с меня? – Я отклеиваюсь от табурета, и искусственная кожа трещит, как лед в стакане.
Она оглядывается на меня через плечо. – Да иди ты. Никогда с тебя денег не возьму.
На улице моросит почти невидимый дождь: он заметен, лишь если наклонить голову под определенным углом. В доках за пабом кипит работа, матросы тягают тяжелые цепи и вяжут сложные узлы. Лодки у причала качаются, как дети, привстающие на цыпочки от нетерпения. В детстве я умоляла родителей купить лодку и даже написала им трехстраничное письмо, перечислив все преимущества лодки для развития девятилетнего ребенка. Мать печально взглянула на этот список – а ей было несвойственно печалиться, – потуже затянула мне хвостик и похлопала меня по плечу. Тут даже плавать некуда, сказала она.
Нашарив в кармане ключи, поднимаюсь вверх по улице к машине, припаркованной у «Малланиз». Наверно, стоит признаться, что я солгала: мне было очень стыдно говорить Рэй гадости. Но стыд – мой наркотик. Ничего не могу с собой поделать.
Прихожу домой, и мы с Лайлой пьем пиво. Я иду в туалет на первом этаже и курю, высунувшись в окно. Кажется, Лайлу уволили. Я говорю «кажется», потому что ей сообщили об этом на словах, и я не думаю, что Кушинг на это решится, иначе у них совсем не останется сотрудников моложе пятидесяти пяти. Не говоря о том, что Лайла неплохо делает свою работу, по крайней мере на мой взгляд. Но я все равно отвечаю «мне жаль», потому что, когда человек хочет побыть жертвой, лучше ему не мешать.
Пиво быстро кончается, и я достаю скотч, подаренный отцом на окончание колледжа. После нескольких щедрых порций нас начинает вести: мы же не ели на ужин ничего, кроме кукурузных чипсов. Я беру лицо Лайлы в ладони и говорю, что она самый прекрасный человек из всех, кого я встречала, и у нее очень доброе сердце. Не знаю, верю ли я в это на самом деле, но слова слетают с языка. Лайла улыбается и плачет. Отвечает, что я смешная и бескомпромиссная, а ты попробуй произнести «бескомпромиссная» в подпитии, не так-то это просто. У меня в голове туман, я не хочу задумываться, что она имеет в виду.
Мы сидим на крыльце, а потом Лайла говорит, что хочет спать. Она так глубоко просела в шезлонге, что мне кажется, у нее не получится встать, но ей как-то это удается, хоть она и шатается.
– Поздно уже! – кричит она, хотя только полночь.
– Иди наверх, – говорю я и встаю. – Я принесу воды.
– Воды! – Она изображает, что пьет из стакана, и бормочет, что мои волосы приятно пахнут. Лайла давно ко мне неровно дышит, это особенно заметно, когда она выпьет. Несколько раз я уже почти сказала «давай не будем этого делать», но пока не пришлось. Пока нормально, потому что по утрам она ничего не помнит. Однажды я разрешила ей поцеловать себя в губы, это было в ее день рождения. Мы пришли из бара и снимали туфли, опираясь друг на друга. Нам обеим было одиноко, и обе не хотели быть одни. Это большая редкость, когда двое людей одновременно испытывают одно и то же. И еще реже, когда они оба это понимают.
– Ты так ко мне добра, – говорит она.
– Нет. – Мне не нравится, когда она такой становится: воображает меня кем-то, кем я не являюсь, чтобы оправдать свою тягу ко мне. Если объект желания недоступен, всегда начинаешь его идеализировать.
Она нетвердо шагает к двери.
– Ты еще поступишь в аспирантуру, Мо.
– Нет, не поступлю. Это было последнее письмо. Ты же знаешь.
Из леса доносятся крики, и мы поворачиваемся. Уже час за деревьями шумит вечеринка. Наверно, рабочие со стройки отеля что-то отмечают. Иногда после работы я выхожу на пробежку по лесу, и они зовут выпить с ними пива на недостроенном крыльце, а бывает, приглашают на поздний ужин. Крики затихают, а музыка становится громче; они врубают ее так, что лопаются барабанные перепонки. У них, наверно, праздник.
– Все получится, – говорит Лайла. Она кивает, а я задумываюсь, сколько раз она повторяла эти два бессмысленных слова своим школьникам, отчаявшимся от неудач. Почему люди испытывают необходимость лгать пред лицом неоспоримых доказательств? У меня ничего не получилось и уже не получится. Неужели я произвожу впечатление настолько уязвимого и отчаявшегося человека, что Лайле кажется, будто меня надо утешать, как одну из ее подопечных? Вечно все считают меня ребенком: родители, Рэй, Марина уж точно. Наверно, поэтому ее ко мне тянет.
Жужжит телефон. Разжимаю кулак, чтобы его достать, и лишь тогда понимаю, что все это время мое тело было натянуто, как струна. Собираюсь ложиться. Надеюсь, ты проверила дверь и просто забыла написать.
Лайла заглядывает мне через плечо.
– Кто это?
– Никто.
– Любовник? – дразнит она. Я резко трезвею, Лайла подходит все ближе. – Эй, – спрашивает она, – с тобой все в порядке?
Чувствую, что она хочет до меня дотронуться, и все нервные окончания съеживаются при этой мысли. Я позволяю себя трогать, лишь когда я в полном расстройстве или отчаянии, как будто мне надо сломаться, чтобы разрешить себя обнять. Это самый ужасный вид объятий, потому что люди чувствуют, что должны меня обнять, и делают это без капли нежности. Лучше бы ударили.
– Тебя это не касается, – отвечаю я; точно так же ответила бы мать, но Лайла так пьяна, что мой резкий тон ее не задевает. Чувствую возле уха ее горячее дыхание: она пытается меня успокоить, сказать что-то доброе и ободряющее, ее дрожащая рука тянется к моему плечу, пальцы расставлены, как когти зверя, собирающегося напасть. Но она теряет равновесие; она вот-вот упадет прямо на меня своим мягким, липким и потным телом, жаждущим дать мне то, в чем я совсем не нуждаюсь. Я сначала представляю, что сейчас сделаю, а потом делаю. Слышу звук рассекаемого воздуха прежде, чем поднимаю руки. Я ее толкаю.
Сильно.
Слишком сильно. Она ударяется о стеклянную дверь, как птица, принявшая стекло за воздух, и плюхается на бетонный пол в патио. Волосы падают на лицо.
Мое тело пылает, как уголек. Я замечаю, что сунула в рот большой палец; вынимаю его и вижу кровь на костяшке. Слизываю ее и опускаюсь перед ней на колени. Она стонет; я раздвигаю ее волосы. Ее глаза полуприкрыты.