– Поможешь встать? – спрашивает она.
– Что ты…
– Помоги встать, – повторяет она, – пожалуйста.
В доме она настаивает, что сама может подняться по лестнице; значит, чувствует, что что-то не так, хотя у нее ничего не сломано, кровь не идет и она не понимает, что произошло. Она спрашивает: «Что случилось?» – и я отвечаю, что она споткнулась, и тут же представляю, как это могло произойти: она неповоротлива, на ней скользкие дешевые шлепанцы, в патио дурацкий порожек. Утром я сама поверю, что все так и было. Память так легко обмануть.
Наконец она ложится и заявляет, что у нее болит голова. Я убираю одеяло, укрываю ее простыней и заставляю выпить таблетку. Она в джинсах, расстегнула одну пуговицу, а дальше руки перестали слушаться. Линзы она тоже снять забыла.
– Что бы ты сделала? – спрашивает она. – На моем месте.
– О чем ты?
Она закрывает глаза.
– Точно.
Я сижу на краю ее матраса и тереблю край одеяла.
– Тебе поспать надо, Лайла.
– Я не злой человек. – Она глотает концы фраз, будто засыпает на ходу. Переворачивается на бок и ложится ко мне спиной. – Я не… как это называется? Когда запоминаешь плохое.
– Злопамятная.
– Именно.
Перед уходом выключаю свет. Дождь барабанит по крыше, будто кто-то сыплет сверху монетки. Смотрю в окно в коридоре и вижу крыльцо, где мы сидели всего пару минут назад: пустые шезлонги, опрокинутые пивные бутылки, мокрый бетонный пол патио, потемневший от дождя. Я думаю о выражении «она на это не способна». Почему людям кажется, что они на что-то не способны? Будто есть некая невидимая грань, которую ни один нормальный человек переступить не может. Вот мне всегда казалось, что я способна на все. Если бы мне чего-то очень сильно захотелось, меня ничто бы не остановило.
Телефон в кармане снова жужжит. Мона?
Я стою на подъездной дорожке в дождевике и пытаюсь понять, как люди определяют, можно ли им садиться за руль или они слишком пьяны. Наверно, сам факт, что я задаюсь этим вопросом, уже содержит в себе ответ. Вдали завывает койот: плохая примета. До дома Натали ровно двенадцать минут, я так хорошо знаю местные дороги, что могла бы проехать по ним с завязанными глазами. Но смогу ли я проделать этот путь после двух бутылок пива и двух стаканов скотча или даже, пожалуй, трех бутылок пива и трех стаканов скотча, учитывая, что в нетрезвом виде я могу ошибиться в подсчетах?
Дождь резко перестает, и из леса у дома выскакивает группа подростков, ломясь через кусты.
– Эй! – кричу я. – Это частная собственность! – Жду, что они рассмеются мне в лицо или пошлют к черту, но они молчат, коротко переглядываются и рассыпаются в разные стороны: кто-то к дороге, а кто-то – в соседние дворы. Они бегут, сторонясь фонарей, и стараются держаться в темноте.
Слышу, как кого-то тошнит. Включаю на максимум фонарик на телефоне, подхожу к краю участка и вижу девушку в розовом бархатном мини-платье. Это Марина.
Она сидит на лужайке и смотрит на луну. Увидев меня, пытается спрятать желтую лужицу рвоты, присыпав ее листьями. Мокрые волосы толстыми нитями липнут к щекам; босые ноги запачканы грязью.
– Серьезно? – спрашиваю я.
– Мона? – Ее голос кажется и детским, и усталым. – Можно нам воды? – Она меняет позу, и ее платье задирается; я вижу ее трусы, белые с маленьким розовым бантиком на резинке. Я отвожу взгляд.
– Кому «нам»? – Тут я вижу, что из-за куста остролиста выглядывает другая девочка, брюнетка. Она встает, и я замечаю, что ее голубое мини-платье запачкано на животе чем-то темным: наверняка не кровью, а просто грязью или кетчупом, а может, даже водой, ведь шел сильный дождь. Она идет ко мне, хлюпая ногами по мокрой траве. Она тоже босая.
– Со мной все в порядке, – говорит она, предвосхищая мой вопрос. – Правда. – Она подходит так близко, что я чувствую ее запах: тревожный пот, вишневый спрей для тела и еще какой-то густой мускусный запах, как от дохлой кошки. Она тянется ко мне, берет меня за руку ледяными пальцами и прижимает мою ладонь к животу. Я закрываю глаза, готовясь коснуться теплой раны, но дотрагиваюсь лишь до холодной ткани платья, которая даже не порвана.
Вдали слышатся сирены.
– Что случилось? – я убираю руку.
– Расскажем, если пустишь нас в дом, – отвечает девочка. Проходит мимо и зовет за собой Марину.
Но та не встает.
– Я плохой человек? – спрашивает она, так и сидя на траве.
– Там заперто, – окликаю я девчонку. Та уже почти на крыльце. На самом деле дверь не заперта, но девочка верит мне и садится на ступеньку.
– Марина, – говорю я, – что ты натворила?
Красно-голубые огни омывают дворы в конце нашей улицы, заканчивающейся тупиком. Сирены совсем близко и будто доносятся сразу со всех сторон. Девочка подбегает к Марине и тащит ее за руку, заставляя встать.
– Нам нужно бежать, – говорит она, прикрывая рукой рот, будто думает, что так я ее не услышу. Потом поворачивается ко мне. – Не говори им, что нас видела. Пожалуйста.
Она наклоняется, подхватывает Марину под мышки, а в соседних домах загорается свет. Наша улица не из тех, где люди накрывают голову подушкой, услышав сирену скорой помощи в час ночи. Сосед выходит на лужайку с фонариком, и тут я все вижу. Платье девчонки в крови.
– Я вас даже не знаю.
Она хмурится, будто кто-то потянул за веревочку и все ее лицо стянулось к центру.
– Я думала, ты подруга Марины.
– Нет, – отвечаю я. – Мы просто вместе работаем.
Девочка качает головой и тащит Марину к темным зарослям, сверкая голыми пятками. Она кажется очень маленькой и хрупкой, и в этом главная опасность юных девочек. Они похожи на оленят, а на деле волки.
– Марина, – зову я, но Марина шепчет что-то девушке на ухо. Они жмутся друг к другу и скрываются во мраке. В голове мелькает мысль – не позвонить ли их родителям. Тут я вспоминаю о матери.
И решаю, что протрезвела достаточно и могу сесть за руль.
Конусообразные лучи фар освещают мне путь по узким улицам нашего городка. Некоторые улицы освещены фонарями, другие погружены в темноту. Опять начинается дождь; капли бьют по стеклу. Дождь всегда наводит меня на экзистенциальные мысли. Я задумываюсь о жизни, которую прожила, и о том, сколько еще мне осталось; рассуждаю, как несправедливо, что всю жизнь придется прожить в одной шкуре и быть собой, Моной из Нэшквиттена, что в тот самый миг, как я родилась, мне невольно пришлось взять на себя обязательство оставаться Моной до самой смерти.
Я перестала следить за дорогой и смотрю лишь на свое тусклое отражение в зеркале заднего вида. Глаза встречаются с глазами двойника, и в этот момент я чувствую, как машину заносит. Плотный ремень врезается в грудь, голова падает вперед, колеса теряют сцепление с дорогой. Я не вижу желтую полосу, но чувствую, что заехала за нее. Мне всегда казалось, что я встречу смерть спокойно, но сейчас оказывается, что я совсем не готова. Я кричу, будто крик может меня спасти.
Дождь ненадолго ослабевает. Я вижу, что передо мной. Я еду прямиком в белый штакетник. Выкручиваю руль вправо и возвращаюсь на свою полосу.
Я почти перестаю дышать. Воздух царапает глотку, как сухие крошки.
Когда мы с Натали учились в девятом классе, наш одноклассник въехал в кирпичную стену старого спортзала на «субару» своей матери. Он выжил, но остался прикованным к коляске, а поскольку в школе не было пандусов, друзьям приходилось по очереди заносить его наверх по ступенькам. Через несколько месяцев еще один парень попал в аварию на Перекрестке смерти на съезде с 5А и не пострадал, но погиб его лучший друг, сидевший рядом на переднем сиденье. Потом наступило лето. Девчонка, которую все считали пропащей, потому что она торговала оксикодоном, не вписалась в поворот на дороге, идущей вдоль берега, в районе Третьего утеса. Там не было заграждения, и она умерла на месте от удара. Пляж долго был закрыт, и все на это жаловались, потому что всем нравилось думать, будто мы тоже лишились чего-то важного. Помню, мы с Натали собирались на выпускной, она красила губы и тяжело вздохнула. Когда они уже перестанут умирать? – спросила она. Мы притворялись, что нам все это надоело, таким образом маскируя страх: думать об уже случившихся трагедиях было проще, чем бояться, что следующей жертвой можешь быть ты.
Я свернула направо на Гроув-стрит, держась за руль дрожащими руками, и проехала поворот, ведущий к дому родителей. Мать сама могла бы зайти к Лорелам, ей не надо было даже садиться за руль, но, естественно, она попросила меня. Заезжаю на их пустую дорожку, усыпанную белым ракушечником. Тот хрустит под колесами, как битое стекло. Открываю дверь, и в машину льется дождь, а я думаю, с какой стати продолжаю слушаться мать. Я вижу свое отражение в стеклянной двери, взбегая по ведущим к крыльцу бетонным плитам, и чувствую, будто мне снова четырнадцать; я бегу к лучшей подруге, чтобы скорее поделиться тайной, которую только она и поймет.
Отец действительно забыл запереть дверь. Тихонько толкаю ее и вхожу в знакомый дом, где теперь все по-другому. Вместо привычного цитруса пахнет сандалом, толстый красный ковер, что прежде лежал рядом с полочкой для обуви, куда-то делся, из коридора не слышится музыка. Когда я приходила к Лорелам, мама Натали всегда ставила классическую музыку, думаю, потому, что однажды услышала, как мой отец в кабинете слушал Баха. Она такая повторюшка, шепнула мне однажды Натали, выключив приемник. Повторюшка за кем? – спросила я. Натали вскинула брови и посмотрела на меня, как на дурочку. За вами, ответила она.
Гремит гром, и выключается электричество. Я поднимаюсь по лестнице, в комнату, куда уже сто раз поднималась в темноте и потому всегда смогу найти туда дорогу: комнату Натали. Дверь распахнута, я переступаю порог, и свет в доме мигает, будто знает, что я здесь. Над ее кроватью флаг с названием колледжа, куда хотела поступить я; диплом из этого колледжа стоит на книжной полке. С ума сойти, до сих пор ей завидую.