Тут Эбигейл осенило. Иди за мной, произнесла она, и сестры бросились к маяку. В гостиной у них хранились дудочка и барабан, они иногда играли после ужина. Они вернулись на край причала с инструментами, запыхавшись от бега. И что теперь? – спросила Ребекка. Давай играть, ответила Эбигейл.
Проходит время; даже не знаю, сколько именно. Бассейн наполняется дождевой водой, уже она доходит до щиколоток. Я пытаюсь не замечать ее цвет. Скоро придется перебраться в сухое место и взять с собой Люси. Я не смогу вечно ждать.
Тело Люси обмякло. Будто что-то жизненно важное улетучивается из нее вместе с кровью, сочащейся из раны. Я слышу, как наверху хлопают листы теплоизоляционной фольги и катаются по полу пустые пивные бутылки. Неужели так сложно позвонить в Службу спасения? Мой телефон в кармане у Оливии, на платье карманов нет.
– Помогите! – кричу я. – Помогите нам! – Голос отскакивает от бетонных стен бассейна, и эхо возвращается ко мне.
– Эй, эй! – я пару раз ударяю Люси по щекам, и те розовеют. Ее глаза закрыты; пытаюсь открыть их, поддев ногтями веки. – Слушай меня, ясно? Сказка еще не закончилась. Ты же хочешь узнать конец?
Я ощущаю странную взбудораженность, как в тот раз, когда понюхала •••••• на школьном балу: сердце будто стучит где угодно, но не в груди, в самых разных частях моего тела, а на месте сердца зияет открытая рана, затягивающая меня, как водоворот.
Я зову Оливию. Выкрикиваю ее имя, и наконец в лесу слышится треск; кто-то бредет сквозь заросли, ломая ветки. Я поднимаю голову и вижу вокруг непроглядную тьму: видимо, проектор накрылся от дождя. Наконец на краю бассейна вспыхивает маленький огонек, и я вижу за ним Оливию с телефоном в руках.
Она сползает по стенке бассейна, придерживаясь рукой за бортик. На ней розовое мини-платье, ноги босые.
– Черт, – произносит она и встает рядом с нами. – Нам кранты.
Эбигейл ударила в барабан, а Ребекка поднесла к губам дудочку. Дома они всегда старались не шуметь, но сейчас им было незачем себя сдерживать. Еще никогда они так громко не играли; шум стоял такой оглушительный, что британские солдаты с приближающегося корабля замерли, услышав его. Они нас видят! – выкрикнул один солдат, и матросы на палубе запаниковали. Что же делать? – спросил капитана старпом. Капитан подергал бороду, прищурился и посмотрел вдаль, но увидел в подзорную трубу лишь воду и туман. Звучит как целая армия, рассудил он. Старпом кивнул. Да, сэр.
Налетает ветер, и я вдруг чувствую и холодную воду под ногами, и застывшее тело Люси, и то, что мы остались совсем одни.
– Марина, – говорит Оливия, – надо уходить.
Я подношу ладонь к носу Люси. – Она еще дышит, – говорю я, – еле-еле.
– Она не хочет жить, – резко отвечает Оливия.
– Откуда ты знаешь?
– Я все видела.
– Я тоже.
Вдали воет скорая. Оливия хватает меня за хвост и дергает, чтобы я подняла голову и посмотрела на нее. – Надо уходить, – повторяет она.
– Нет, – я так резко вырываюсь у нее из рук, что она заваливается назад. – Я не закончила рассказывать.
Тень корабля удаляется. Неужели сработало? – кричит Эбигейл поверх грохочущего барабана. Ребекка опускает дудочку и спрашивает: можно уже не играть? Нет, кричит Эбигейл. Продолжай!
Я начинаю заплетать Люси волосы: моя младшая сестренка так делает, когда мы смотрим кино, а у меня слипаются глаза.
– Как думаешь, что с ними будет дальше? – тихо спрашиваю я, чтобы Оливия не слышала. Мы так промокли, что, когда я пытаюсь переплести пряди, те перекручиваются и затягиваются вокруг моих пальцев, как папина рыболовная леска, в которой я однажды запуталась.
Оливия ходит кругами и теребит платье на животе, оттягивает его и отпускает. В этом ее главная проблема: она никогда ничего не делает.
– Помоги ее поднять.
Она останавливается.
– Что?
– Тут повсюду вода. И если мы ее не вытащим, это придется делать врачам скорой.
– Это долго. Нам надо успеть убраться до приезда полиции. Мы зашли на чужую территорию.
– Нам нельзя уходить, – говорю я, и тут все меняется. Зачем я ей это говорю? Она сама должна понимать. Потом я думаю: может, есть что-то еще, что я понимаю, а она нет?
– Еще не хватало, чтобы меня арестовали. И мы все равно ей не поможем.
– Тогда иди.
– Я тебя здесь не брошу.
Я ничего не отвечаю.
Она перестает ходить взад-вперед.
– Думаешь, я вру? – Я по-прежнему молчу, и тут она запрокидывает голову, заходится ужасным хохотом и садится рядом с нами на корточки. – Знаешь что, Марина? Иди к черту.
Я не смотрю, как она уходит. Она всегда рассчитывает на реакцию, хочет убедиться, что ее слова действительно возымели действие, что она это не вообразила.
– Остались только мы с тобой, – говорю я Люси, убираю руку, и ее волосы липнут к моему запястью, как нити разорванной паутины.
Корабль продолжал уменьшаться и наконец превратился в точку на горизонте, которая могла быть чайкой, камнем и даже очень далеким маяком на противоположном берегу. Эбигейл опустила барабан. Неужели получилось? – спросила Ребекка, по-прежнему державшая дудочку у рта. Кажется, да, ответила Эбигейл, и они обнялись так крепко, что не почувствовали даже налетевшего с моря ветра.
Небо расчистилось и стало абсолютно гладким, не считая небольшого скопления облаков, за которым спряталась луна. Я не суеверна, но почему-то говорю себе: если луна выйдет из-за облаков, Люси умрет. Сирены воют очень громко, маячки скорой помощи заливают лужайку красным светом. Машины подъехали с противоположной стороны здания; я слышу голоса.
– Мы здесь! – ору я, но уже так накричалась, что голос охрип, и акустика в бассейне скрадывает мои слова. – Ты даже не заметишь, как я вернусь, – обещаю я Люси и отпускаю ее. – Обещаю, ты узнаешь конец сказки. – Ветер треплет мне спину; я подтягиваю Люси к бортику и прислоняю к гладкой наклонной бетонной стенке. Перед уходом тянусь и пожимаю ей руку. Она сжимает ее в ответ; клянусь, мне не кажется.
Глубина в самой мелкой части бассейна около метра, и я понимаю, что мне придется разогнаться по мокрому бетону как можно быстрее, чтобы выбраться на траву. Получается не сразу, но наконец я падаю на землю и кричу: «Я здесь!» Кричу громко, и кто-то с противоположной стороны отвечает: «Что это было?»
И тут кто-то или что-то тащит меня назад.
Меня хватают за плечи – голова не поворачивается, я не могу увидеть, кто это; я впиваюсь пятками в землю и оставляю борозды в грязи. Хочу закричать, но наконец поворачиваюсь, и мне в глаза падают темные волосы.
– Господи, ты намного тяжелее, чем кажешься, – дождь стекает по подбородку Оливии и капает мне на нос. – Можешь не дергаться?
– Отпусти! – говорю я, но Оливия зажимает мне рот потной ладонью, и ее большой палец проскальзывает мне между губ. На вкус он как песок и соль.
– Заткнись. Я пытаюсь помочь. – Она затаскивает меня в лес и прислоняет к дереву с тонкими ветками, щекочущими уши. Наклоняется, вытирает мне щеки, и тут я понимаю, что плачу. – Ну тихо, тихо, – успокаивает меня она. Когда я не успокаиваюсь, она в отчаянии повторяет: – Ш-ш-ш. – Сквозь густые заросли ничего не видно, но я слышу шаги; парамедики перекрикиваются по рации, и до меня доносятся слова: «подросток, девушка, не шевелится, ранена, причина неизвестна».
– Видишь? – произносит Оливия. – Ее нашли.
Голова гудит, будто в ней роятся мухи. Ее нашли, но это не значит, что она в безопасности.
– Давай поменяемся платьями, – говорит Оливия. Она поднимает мои руки над головой, стягивает мое платье, потом свое и встает, бледно-молочная в лунном свете. – Помощь нужна? – спрашивает она, но я не отвечаю: засмотрелась на облака. Холод иголочками вонзается в кожу на животе. Я все еще смотрю на небо. Оливия натягивает на меня платье, просовывает руки в рукава. Я не свожу глаз с облаков. Она пытается натянуть подол мне на бедра, но они слишком широкие, а платье слишком узкое. Я смотрю на облака. Луна медленно выплывает и сияет ярко, как жемчуг. Облака растворяются.
Наконец я поворачиваюсь к Оливии; та стоит в моем голубом платье, потемневшем от крови.
– Что ты ей сказала? – спрашиваю я.
– Кому?
– Люси.
Она стоит босиком и водит большим пальцем по грязи.
– Что это не ее вина. То видео.
– С какой стати это ее вина?
– Иногда проще обвинить себя, когда с тобой что-то случается.
Кажется, она говорит искренне, но я все равно не знаю, верить ей или нет.
Когда отец вернулся домой, он с удивлением выслушал рассказ дочерей. Он и другие мужчины в городе видели корабль, но решили, что тот отступил, потому что капитан сбился с курса. Отец привел девочек в паб, чтобы те рассказали о случившемся; жители угостили их пивом и ржаным хлебом.
Через два часа возвращаюсь домой. Родители спят. Они думают, что мы с Оливией ходили в кино; я предупредила, чтобы они меня не ждали. Но, поднимаясь по лестнице и стягивая платье на ходу, вижу свет в коридоре. Прохожу мимо комнаты сестры, и дверь, скрипнув, открывается.
– Что случилось? – спрашивает она. Ее волосы заплетены в две длинные косы: она всегда заплетает их на ночь. Ей одиннадцать лет, но для своего возраста она маленькая и все еще носит ночнушки с кружевной каемочкой. В средней школе ей придется нелегко.
– О чем ты?
Она просто молча смотрит на меня.
– Не волнуйся, – говорю я, – все в порядке.
Она чуть-чуть прикрывает дверь.
– Почему у тебя мокрые волосы?
– Я ходила в душ у Оливии.
– Но ты принимаешь душ по утрам.
– Нет, это ты принимаешь душ по утрам, а я – когда захочу. – Она скептически смотрит на меня, но больше ничего не говорит. – Спокойной ночи, капустка, – отвечаю я. Ее так бабушка называла.
Она закрывает дверь, и я уже собираюсь уходить, как дверь снова открывается.
– Поспи со мной, пожалуйста, – просит сестра. – Не люблю грозу. – Мама говорит, что она слишком большая и не должна бояться спать одна, а нам нельзя потакать ее страхам.