– Может, это и к лучшему. Мы с отцом Люси не хотели бы, чтобы ей устанавливали памятник на территории школы.
Я не скрываю удивления.
– Но после всего, что случилось, это меньшее, что школа может сделать. – Горло судорожно сжимается, и я расправляю плечи. – Точнее, после всего, что не случилось.
Лайла взглядом предостерегает: не распаляйся. Потом говорит, что ей нужно домой проверять сочинения, но может, мне еще что-то нужно? С тех пор как ее пытались уволить, она помешалась на работе.
– Нет. Нет. Иди домой. – Я касаюсь руки Бринн, и та лишь немного вздрагивает. – Хотите выпить?
«Мерфис» закрыт по понедельникам, и мы идем в «О’Дулис». Я редко туда хожу: там пахнет плесневелым ковром и обрезками ногтей, но больше вариантов нет. Не идти же в модный винный бар, что недавно открылся напротив?
– Муж раньше отсюда не вылезал, – говорит Бринн, когда я толкаю дверь, и я понимаю, что это значит: алкоголик. Это хороший знак, что она мне сказала. Значит, доверяет.
Сегодня работает Рэй и говорит, что мы можем выбрать любую кабинку; неудивительно, ведь все они пусты.
– Как ты? – спрашивает она Бринн перед тем, как мы идем выбирать столик.
– Отлично. – Она так вымученно улыбается, что я боюсь, как бы у нее губы не лопнули. – Спасибо, что заглядываешь к Чарли. Ему часто бывает одиноко.
Рэй крутит ручку, которой заколот ее пучок.
– Я не так часто к нему хожу. Но да, бываю. Не за что. У него, вообще-то, все хорошо.
– Да, – беззаботно бросает Бринн и кивает головой в сторону, предлагая мне выбрать кабинку.
Я выбираю диванчики с наименьшим количеством дыр в кожаных сиденьях. Жаль, что Фредди не придает значение интерьеру. Дешевым пивом в наши дни никого не заманишь, людям нужна атмосфера.
– Вижу, вы с Рэй хорошо знакомы? – спрашиваю я.
– Можно и так сказать. – Бринн садится на диванчик напротив. – Когда-то она была почти членом семьи.
– Когда-то, – повторяю я, но она не объясняет, и я додумываю сама. – Она спит с вашим мужем? – спрашиваю я, хотя Рэй никогда не казалась мне способной на такое.
– Это вряд ли. И мы разошлись, так что… – Она снимает огромную куртку и кладет рядом на диван. – У нас были проблемы и до этого.
– Из-за алкоголя?
Она слегка приподнимает брови. Кажется, я перегнула палку.
– Отчасти. – Рэй приносит нам по стакану воды, и Бринн делает большой глоток из своего стакана. – А вы замужем?
– Развелась уже давно. Он живет в Неваде. Но у меня есть дочь, они с Люси учились в одном классе.
На миг я жалею, что об этом сказала: кажется, будто я хвастаюсь, мол, смотрите! А мой-то ребенок жив- здоров! Но Бринн вроде не против.
– И как новый учебный год? – спрашивает она.
– Да нормально. Нет, она, конечно, уже успела вляпаться в кое-какое дерьмо, но с кем не бывает?
Бринн смотрит в окно, откуда видно доки, а если хорошенько прищуриться, то и маяк. Но Фредди совсем обленился, окно покрыто толстым слоем пыли и липкими отпечатками пальцев.
– А что это за дерьмо, в которое она вляпалась, если не секрет? – спрашивает Бринн.
– Не секрет, – отвечаю я, но в животе ухает. Я откладываю соломинку и пью прямо из стакана. – Так, кое-какая фигня в интернете.
Бринн поворачивается ко мне. Я вдруг замечаю, что она очень грациозна; все ее движения элегантны и продуманы, как у балерины.
– Фигня в интернете – понятие растяжимое.
Я нервничаю, глядя в ее точеное лицо. Кажусь себе неуклюжей, неповоротливой и потной, как обезьяна, севшая за человеческий стол.
– Да так, рассылала всякую ерунду. – Подбородок начинает дергаться, как в исповедальне, когда я стою на коленях и смотрю на тонкую решетчатую перегородку между собой и отцом Полом. Я бы не верила в исповедь, но всякий раз, когда отец Пол говорит, что Господь меня прощает, я испытываю подлинное и глубокое облегчение. Невыразимо приятно знать, что хоть кто-то меня прощает, потому что я сама никак этого сделать не могу.
Рэй подходит к нашему столику принять заказ. Бринн заказывает первой, а я отвечаю, что буду то же самое, но не слышу, что она заказала, потому что усиленно разглядываю промокшую картонку под стаканом, поцарапанный лак на столе, застывшую жвачку на салфетнице – да что угодно, лишь бы не думать о случившемся.
– Какую ерунду? – спрашивает Бринн.
Я вспоминаю, как подошла к столу Эммы, пока та была в душе. Села в розовое кресло на колесиках, открыла ее ноут, смахнула крошки с клавиатуры. Ввела ее пароль:!нелезьвмойкомпсу4ка, она думает, я его не знаю. Я ищу письмо с результатами предварительного теста, которое она «забыла» мне переслать. Мне хочется скорее посмотреть ее оценку, и я закрываю всплывающие сообщения, нажимая на курсор почти на автомате. Сообщения продолжают всплывать – динь-динь-динь-динь, – но я их игнорирую. Глубоко вдыхаю и выдыхаю: с такой лавиной сообщений на экране мне сложно сосредоточиться. Наконец не выдерживаю и открываю сообщения посмотреть, в чем дело. Читаю: ахахах ржу ЛОЛ. Видимо, что-то смешное. Прокручиваю сообщение, чтобы узнать, что же там смешного, запускаю видео и поначалу не понимаю, что передо мной: вроде проход между сиденьями в школьном автобусе, видно плохо. Но потом камера опускается, и я вижу трясущуюся фигуру. Кто-то кричит. Крик заглушает пульсирующая танцевальная музыка. Слышу собственное судорожное дыхание. Фигурка бьется в судорогах, и я вижу, что это девушка, а электронная музыка подобрана фоном к ее припадку. Я пытаюсь все это переварить; я так вцепилась в стол Эммы, что остались полукруглые следы от ногтей, я трясу головой – нет, нет, нет! – и тут дверь открывается, и на пороге ванной стоит Эмма в полотенце, с волос стекает вода. Она выглядит юной, глупой, безответственной. Какого черта? – кричит она и бросается к столу. Что ты сделала? – спрашиваю я.
– Какую ерунду? – повторяет Бринн.
– Ну, всякую. – Голова кружится; я как пьяная, все чувства обострились. – Чаты на непристойные темы. Всякое такое.
Бринн кивает.
– Интернет – опасная штука, да?
– Да, – выдавливаю я.
Подходит Рэй и приносит два бокала белого вина; одного взгляда на бокал достаточно, чтобы понять: вино теплое.
– Дамы, ваше шардоне. – Она ставит бокалы на стол, похлопывает по нему и уходит. Если бы Рэй знала, она бы меня на порог не пустила.
– С вами все в порядке? – спрашивает Бринн.
– Да. Так насчет памятника, – я расправляю плечи, пытаюсь зеркалить ее позу. – В чем проблема?
– Буду откровенна: Люси была несчастна в этой школе. – Она зажимает ножку бокала двумя пальцами и подносит бокал к губам. – И устанавливать статую или мемориальную доску – уж не знаю, что там у Кушинг на уме, – было бы просто неуместно.
– Но неужели вы не хотите, чтобы в школе о ней помнили? Не хотите как-то на это повлиять?
– Я ни на что не могу повлиять, – отвечает она. – Если бы могла, моя дочь была бы жива.
Я теряю почву под ногами.
– Может, стоит сделать это ради ее друзей? – спрашиваю я.
– Друзья Люси будут помнить о ней и без дурацкой таблички и пожухлых цветов. – Кажется, у меня не получается ее убедить. Она постукивает розовыми ногтями по столу и снова поворачивается к окну.
– А может, придумать что-то, связанное с ее картинами? – я не оставляю попыток ее заинтересовать. Во всех заметках о смерти Люси говорилось, что она была художницей.
– Она рисовала, чтобы сбежать от действительности, – отвечает Бринн. – И оставлять эти картины в школе – почти надругательство над ними. – Она улыбается и отпивает вино. – Не хочу грубить, но… какая вам разница?
Я велю Эмме ждать в гостиной. После развода я переделала первый этаж в отдельную квартиру, чтобы немного заработать – я ж не дура, чтобы полагаться на алименты Кевина, – и теперь жалею, что в наказание не могу отправить ее вниз. Слышу, как Ллойд выглядывает из комнаты и спрашивает, в чем дело. Эмма отвечает: заткнись, тебя не касается. Я просматриваю сообщения и пытаюсь понять, сколько еще человек смотрели это видео, и тут до меня доходит, что нужно умножить каждое еще на три-четыре и с каждой секундой это число будет расти. А еще я понимаю, что совсем не знала, чем на самом деле занималась моя дочь за этим столом. Но в тот момент я еще не осознаю, что в интернете ничего не пропадает; все остается навсегда. Это только сейчас до меня постепенно доходит.
Бринн выжидающе смотрит на меня. Кислый запах вина разливается над столом. Ладони вспотели, от пота щиплет порез на мизинце. Ребра сдавливают грудь, как корсет, и не дают мне дышать.
– Я председатель родительского комитета, – отвечаю я, – это моя работа.
Дома Ллойд ест фруктовый рулет на диване. Бросаю сумку на пол и спрашиваю, помнит ли он, что я говорила насчет десертов перед ужином, на что он отвечает: каким ужином? – и приставляет ладонь ко лбу козырьком, как матрос. Оказывается, у некоторых переходный возраст начинается в восемь.
– Не умничай мне тут, – говорю я. – Тебе не к лицу. А где сестра?
Он поводит плечами и показывает на закрытую дверь ее комнаты. – Вроде там.
– Вроде или точно? Она пришла домой и испарилась?
Он, прищурившись, смотрит на меня.
– Почему тебе можно дерзить, а другим нет?
В другой день я бы продолжила этот разговор, но не сегодня.
– Марш в свою комнату.
– Нет, – отвечает он, берет пульт и включает телевизор. Я чувствую, что сейчас взорвусь. Я носила его в утробе девять месяцев, вытирала ему зад, отсасывала сопли, пела колыбельные песенки и вот что получаю взамен? За все дерьмо, от которого я тебя защищала, включая твоего никчемного отца, который, напомню, прямым текстом сказал, что не хочет тебя видеть, – я это получаю? Ты хоть знаешь, как тебе повезло, что у тебя такая мать?
– Не кипятись, – говорит он, глядя мне в лицо. – Ладно, иду.
Я делаю самый глубокий за несколько недель вдох и подхожу к двери комнаты Эммы.
– Это я, – говорю я.
– Что тебе?
– Можно войти?