перед, а я схватила ее за мягкую флисовую кофту. Другие пассажиры начали махать машинисту, кричать, чтобы тот остановился. Кто-то кричал про экстренное торможение. Другой рукой я схватила женщину за капюшон и оттащила ее за желтую линию; там мы обе упали на грязную платформу. Мне бы хотелось сказать, что потом я спросила, в порядке ли она, помогла ей подняться и оставила свой номер телефона на случай, если ей нужно будет поговорить.
Но я этого не сделала.
Я вскочила и оттащила Люси и Эрика от окружившей нас полукругом толпы. Дети прибились к дружелюбного вида женщине с таксой на поводке, и я так крепко прижала их к груди, что они, наверно, почувствовали биение моего сердца. Все в порядке, твердила я, и это был не вопрос. С вами все в порядке, в порядке. Когда я наконец посмотрела по сторонам, толпа разошлась, поезд ушел, а женщина исчезла. Наверно, догадалась, что я бросилась спасать ее не повинуясь высокому моральному долгу, а потому что не хотела, чтобы моя дочь и племянник увидели, как она умрет.
– Тетя, ты в порядке? – спрашивает Эрик. – У тебя щеки покраснели.
– Помнишь ту женщину? – отвечаю я. – На станции, когда ты был маленький? И мы втроем ездили в Бостон? – Он достает из рюкзака недоеденную шоколадку; шоколад растаял и запачкал фольгу.
– Какую женщину? – Он откусывает шоколадку. – Нашу знакомую?
– Да нет, просто… – Думаю, как лучше ее описать, но вдруг понимаю, что не помню, как она выглядела. – Просто женщину.
– Не-а. Не помню. – Он поворачивает голову и поглядывает на меня, будто пытается понять, поехала ли у меня крыша или я веду себя нормально для человека, чья дочь умерла семь месяцев назад. Представляю, как он расскажет сестре: тетя Бринн сегодня была какая-то странная; у нее все в порядке? А сестра ответит, одновременно сочувствуя моему положению и, как обычно, раздражаясь на младшую сестру, у которой все есть: да это же Бринн, что с нее взять.
– Как школа? – спрашиваю я; хочется скорее сменить тему. Он кривит губу, совсем как его отец, когда выносит мусор, и губа становится похожа на тонкий завернутый кверху кусок ветчины. Зачем сестра вышла замуж за отца Эрика, для меня загадка. Хотя ясно, что ради денег. Нельзя винить человека в стремлении к легкой жизни. Раньше я так гордилась тем, что единственная добытчица в семье, чувствовала себя чуть ли не сверхчеловеком, а теперь понимаю, что просто пыталась убедить себя, что не зря надрывалась. На самом деле, не бывает никаких сильных женщин: мы просто берем на себя обязательства перед некоторыми людьми, любим друг друга и причиняем друг другу боль; так и живем.
– Отстой эта школа, – отвечает Эрик. – Вот как мне в жизни пригодится алгебра или европейская история? Я же через год все забуду.
– Это правда. Но можно прогулять.
Он доедает шоколадку и бросает грязную обертку в недра рюкзака.
– Чтобы прогуливать, нужен сообщник.
– Что ты предлагаешь?
– Ничего. Но ты всегда была классной тетей. – Он бросает на меня озорной взгляд и становится похож на свою мать до того, как ее лучшим другом стал робот-пылесос.
– Слушай, – говорю я и наклоняюсь к его уху. – Я в деле. Но при одном условии.
– Маме ничего не говорить? – угадывает он.
– Бинго, маленький гений. – Целую его в щеку. – Не зря ты всегда был моим любимчиком.
Я заезжаю на свое парковочное место на стоянке нашего многоквартирного комплекса. Других машин нет. Я переехала через два месяца после трагедии и с тех пор ни разу не видела здесь людей. В доме около двенадцати квартир, он стоит на отшибе, на пустыре между гаванью и маяком, где кроме пары киосков с едой навынос толком и нет ничего, зато тут дешево арендовать квартиру. Поднимаюсь по бетонной лестнице сбоку здания. На каждом этаже – три квартиры, этажи громоздятся друг на друга, как слои многоярусного бетонного торта. Я захожу в квартиру, ложусь на диван и листаю профили рыхлолицых мужчин; судя по виду, все они умеют настраивать роутер, но никто не сможет найти клитор. Качество мужской аудитории существенно упало с тех пор, как я впервые установила приложение. Меня успокаивает череда незнакомых лиц, я не думаю ни о прошлом, ни о будущем, потому что никогда никого из них не встречу. Это мой белый шум, заглушающий мысли. Их плоские, как блины, лица, их любимые фильмы, пивные бутылки в пакетах, которые они сжимают в руках – все это для меня ничего не значит, как и я ничего не значу для них; наши интересы и фотографии – лишь непрерывная полоса помех. Но этот белый шум может отвлекать лишь до поры до времени, особенно в маленьком городе. Захожу в другое приложение – София поставила их три – и на экране снова появляется Коул Эмерсон. Я смотрю его фотографии: на них он делает различные дела, которые, по мнению мужчин, усиливают их сексуальную привлекательность: встряхивает коктейль в серебристом шейкере, играет на пианино, нажимая на педаль босой ногой, выгуливает собаку из приюта. Он совсем не похож на парня, который подошел к моей машине в начале мая, пока я ждала Люси, встав у бордюра с включенным зажиганием.
Роберт: Миссис Андерсон, здравствуйте! Можно вопрос?
Я: Все в порядке?
Роберт: Да, просто хотел кое-что уточнить.
Я (настороженно, подобные заявления всегда не к добру): Хорошо.
Роберт: Люси попросила ей позировать. А я решил спросить, не будете ли вы против.
Я (растерянно, скептически и по-прежнему настороженно): Люси попросила вас?
Роберт: Да. Это будет в школе, конечно же. У всех на виду. Но я просто хотел это с вами согласовать.
Я: Зачем?
Роберт: Что зачем?
Я: Зачем вы хотели это со мной согласовать?
Роберт (на его лбу выступает испарина): Ну я… не хочу, чтобы у вас сложилось превратное мнение.
Я (улыбаясь): А что вы имеете в виду?
Роберт (хмурится, нервно смеется и делает шаг назад): Ничего не имею! Я просто стараюсь, чтобы родители были в курсе всего, что происходит. Мало ли какие возникнут вопросы.
Я: Поскольку Люси сама вас попросила, вопросов нет.
Роберт (по-прежнему пятится): Превосходно. Отлично. Супер!
Люси (выходит из-за двери с матовым стеклом): Привет, мам.
Роберт (заходит в дверь): Хорошего дня.
В процессе воспитания сложно отследить все факторы, влияющие на формирование ребенка, как сложно понять особенности проекта помещения, находясь внутри. Когда я впервые летела на самолете, я посмотрела вниз и испытала шок, увидев под собой ровные квадратики земельных участков и соединяющие их дороги; квадратики и линии были аккуратно сшиты вместе и напоминали лоскутное одеяло. После того как Люси поставили диагноз, я поняла, что что-то изменилось. Я не могла определить, что именно и почему. Не в эпилепсии было дело, по крайней мере не на все сто процентов. Она стала первой плашкой домино, которая упала, завалив и все остальные.
В верхнем правом углу профиля Роберта – пульсирующее красное сердечко. Я быстро меняю свои фотографии на три фотки сестры, а имя на девичье: Бринн Брэйди. Стоит это сделать, и кажется, будто сердечко в углу начинает пульсировать чаще. Когда я наконец нажимаю кнопку «подтвердить», по экрану разлетаются разноцветные конфетти. Но радоваться рано – я еще не знаю, лайкнет ли он меня в ответ.
Позже вечером звонит Чарли. Я лежу в ванне с книжкой, но не читаю, а клюю носом, привалившись к кафельной стене. Вытираю руку о занавеску и тянусь за телефоном, который лежит на опущенной крышке унитаза.
– Видела письмо? – спрашивает Чарли.
– Какое?
– От офицера Донельсона.
Желчь подступает к горлу, когда Чарли произносит это имя. Вспоминаю нас двоих в участке; мы сидим за металлическим столиком. Заходит Донельсон, скрестив руки на груди; он грызет мятную конфетку. Соболезную вашей утрате, говорит он, и по легкости, с которой он это произносит, я догадываюсь, что ему приходится часто это повторять.
На экране всплывает сообщение из почты: Дело Андерсон закрыто.
– Читаешь? – спрашивает Чарли.
– Нет.
– А будешь читать?
– Нет.
Я с самого начала не хотела затевать расследование, но Чарли настоял. В первые дни я думала, что он кого- нибудь укокошит. Он приходил домой ко всем, кто был на той вечеринке, и стучался в дверь; ошивался у школы после уроков, бродил по пляжу ночами и выискивал костры. Он вбил себе в голову, что ее убили, и почему-то решил, что это сделал кто-то из ребят. Мысль о том, что она умерла случайно, просто поскользнулась и упала, казалась ему невозможной. Это было слишком чудовищно и откровенно несправедливо, хотя нас с детства предупреждали, что жизнь вообще несправедливая штука.
И все же именно это и произошло. Люси захотела расслабиться; она готовила портфолио для колледжа, испытывала сильный стресс, переборщила с алкоголем, оступилась, не заметив, что стоит на краю. Никто ее не толкал, эпилептического припадка не было, как видно из анализов, и она не прыгала вниз, совершенно точно нет. Она просто допустила роковую и необратимую ошибку. Я знаю свою дочь. Знаю, что именно так она умерла.
Но Чарли считал иначе. Как ты можешь бездействовать? – кричал он на меня в старом доме. Мы сидели на кровати, на которой перестали вместе спать уже давно, много месяцев назад.
Так нечего же делать, сказала я, имея в виду не «ее уже не вернуть», а «мир опустел, и нам в нем теперь делать нечего».
Я вешаю трубку и бросаю телефон на пушистый коврик. Экран тонет в ворсе. Я готовлюсь нырнуть в ванну с головой, и в этот момент телефон издает сигнал, особый, как звон колокольчика, который может значить лишь одно: он меня лайкнул.
Два дня спустя заезжаю на парковку ресторана за пять минут до назначенного времени. Мы договорились пообедать, и мне даже становится обидно за сестру, ведь обед определенно ниже рангом, чем ужин. Он выбрал для свидания «Милл Коув», ресторан с панорамными окнами и видом на океан; раньше здесь была мельница, и некоторые элементы изначальной обстановки сохранились. Я удивлена, что он предложил встретиться в городе, но, видимо, Коулу Эмерсону нечего скрывать. Дети, родители, коллеги: все хотят, чтобы он вернулся. Прямо за парковкой шумят волны, запах моря чувствуется даже с закрытыми окнами.