Я наклоняюсь, нажимаю на имя пользователя – @lucystopsandshoots – но Эрик выхватывает у меня телефон.
– У нее закрытый профиль.
– Она тут на себя не похожа. – Люси носила длинные свободные платья, как тетки из молла, продающие БАДы. А руки были вечно запачканы углем и засохшей краской, а не глиттером.
– Это был проект для портфолио в художественной школе, – отвечает Эрик, кладет телефон в карман и внимательно смотрит на меня. – Я тебе ничего не показывал, ясно?
Я откусываю пончик.
– Уже забыла.
В классе рисования после школы Люси делала панно размером с две двери и разбавляла краску морской водой. Что за запах? – спросила я однажды, а она взглянула так, будто только что меня заметила.
Она объяснила, и я спросила, можно ли увидеть панно. Она засомневалась, но согласилась. У нее было большое пластиковое ведро с водой, крабами, морскими улитками и кожистыми нитями водорослей. С берега? – спросила я. Она кивнула.
Она разбавляла водой золотую краску и наносила на холст; краска стекала и собиралась в выемках, как кровь в лунке вырванного зуба. Картина пахла пляжем в жаркий солнечный день, солью и гнилью, особенно когда солнце грело в окно в стене напротив.
А куда сливаешь оставшуюся воду? – спросила я однажды.
В море.
Каждый день?
Она кивнула.
А можно с тобой?
Она несколько раз провела кистью по руке, тестируя цвет. Можно, только понесешь ведро.
И вот однажды в октябре, когда под ногами уже похрустывали бурые осенние листья, мы пошли на берег вместе. На нас были кофты с капюшонами. В водостоки на пляжной парковке набились опавшие листья. Повсюду установили таблички «купаться запрещено». Из-за красного прилива [5] вода была отравлена, алые волны плескались, как кровь в пакетах для переливания. Чайки всегда ведут себя агрессивно, но в тот день пикировали вокруг нас, как бомбардировщики, хватая выброшенную на берег мертвую треску. Воздух настолько пропитался гнилью, что вкус разложения ощущался во рту. На парковке Люси дала мне бумажную салфетку, и теперь я поняла зачем: вытирать глаза и прикрывать рот во время кашля. Казалось, наступил конец света и по чьей-то дурацкой прихоти выжили только мы.
Люси привела меня к прибрежным заводям, о существовании которых я даже не догадывалась. Оказалось, в большой скале, где все любили загорать, есть проход, и, если протиснуться туда, окажешься в гроте. Люси сказала, что в прилив грот заполняется водой, но в отлив, как сейчас, океан отступает, обнажая скопление камушков. Мы осторожно перепрыгивали с одного на другой, но красная вода все равно заливалась через трещину в скале, и мы промочили кроссовки. Водоросли зацвели всего пару дней назад, а вода в приливных бассейнах уже окрасилась в розовый. Не трогай воду, предупредила я.
Не буду, ответила она, забрала у меня ведро и вылила в лужу. Прозрачная вода разбавила розовый цвет.
Они погибнут, сказала я, имея в виду трех крабов- отшельников, которых она вылила вместе с водой.
Зато я их освободила, ответила она. Этот аргумент показался мне неубедительным, но начался прилив, и нам пришлось уйти.
Эрик допивает напиток и решает все-таки съесть пончик. Берет пончик с заварным кремом и шоколадной глазурью, подставляет ладонь под подбородок для крошек и собирается откусить. Первый урок закончился, то есть Роб видел, что по пути на испанский я не проходила мимо открытой двери его кабинета. Проверяю телефон под столом: написал ли что-нибудь? Но он ничего не написал.
– Слушай, – говорю я, – хочешь, сходим на пляж?
На море отлив, мокрый песок покрыт рябью, будто тысячи змеек проползли по нему и скрылись в океане. Мы садимся напротив уродливого геотуба [6], который установили в прошлом году у берега, чтобы тот не осыпался. Я зарываюсь ногами в холодный песок, а Эрик перебрасывает из руки в руку пустую ракушку мидии. С нынешними темпами эрозии через семьдесят пять лет наш городок уйдет под воду. На географии постоянно об этом твердят, чтобы мы учились «проводить параллели между наукой и реальной жизнью». Но никто никогда не говорит, как это предотвратить; что толку, если мы сможем правильно ответить на вопрос «как называется природное явление, разрушающее берег в Нэшквиттене»?
Я легонько касаюсь пряди волос на шее Эрика и проверяю, заметил ли он. Но он ничего не почувствовал. Мухи кружат над выброшенными на берег водорослями. На пляже ни души.
– Что выбираешь – жить вечно или умереть завтра? – спрашивает он и водит пальцем по краю ракушки.
– Умереть завтра, – без колебаний отвечаю я. – А ты?
– Жить вечно.
– Зачем? – я стараюсь убрать из голоса скепсис: кому мы будем нужны в триста девяносто семь лет?
Он ложится на песок, раскидывает руки и водит ими вверх-вниз, будто делает снежного ангела. Глядя на него, представляю, что случится, если мы влюбимся. Будем красть друг для друга маффины в пекарне «Виллидж Маркет», целоваться в раздевалке «Рыцарей Колумба» [7] и ночевать друг у друга дома, когда родители уедут на ночь. Я сразу грустнею, потому что такие вещи должны радовать, а на меня все это навевает смертную скуку.
– Мне кажется, я никогда не буду готов к смерти, – отвечает он. – Всегда будет хотеться пожить еще.
– С кем? Все твои знакомые умрут.
– Ты не умрешь. Просто ответь на вопрос по- другому.
Он шевелит бровями: наверно, в их богатой школе так принято флиртовать.
– Ты теперь никогда песок из волос не вытряхнешь, – говорю я. Он встает и трясет головой как собака. – А если бы ты выбрал завтра умереть, чем бы занялся сегодня?
Он задумывается.
– Только не смейся, ладно? – Он молчит, и я киваю. – Я бы залез в крепость на заднем дворе, которую построил еще в детстве, и умер там один, как волк. Не хочу никого туда пускать. – Он смотрит на свои ладони. – Нет такого человека, кто бы это заслужил.
– Блин, да ты пессимист, – я смахиваю засохшую водоросль с его затылка. – И это же неправда.
Он поднимает три пальца: бойскаутское приветствие.
– Клянусь, так и есть. Я много об этом думал.
– Нет, я про другое. Животные на самом деле не любят умирать в одиночестве. Это миф.
Он скептически чешет нос.
– Уверена?
– На тысячу процентов.
– А по-моему, ты врешь, – отвечает он, но уже с улыбкой.
– Нет.
Он зачерпывает горсть песка и бросает мне в лицо, словно обсыпая меня глиттером. Я успеваю вовремя зажмуриться.
Через несколько часов Эрик подвозит меня до дома. Мой велик дребезжит в его багажнике. Я разглядываю его профиль, горбинку на носу и мясистый шрам, тянущийся через бровь. Его будущее предопределено, как у всех, кто в целом доволен своей жизнью. Четыре года в Массачусетском в Амхерсте, красивая девушка с именем Кристин или Элизабет, собственная флотилия по ловле лобстеров лодок примерно из десяти, золотистый ретривер, названный в честь детских блюд: Вафля, Наггет или что-то подобное.
– Ты на меня смотришь, я чувствую, – говорит он.
– Не смотрю.
Он отклоняется и ловит мой взгляд в зеркале заднего вида.
– Ну да, как же.
– Ты удивился? Когда я предложила поехать на пляж?
– Что это за вопрос? – Он приоткрывает окно, и в машину врывается легкий ветерок. – Я не о тебе сейчас думал. Извини.
Я закрываю щеки руками. Не хочу, чтобы он видел, что я покраснела.
Дома на столе меня ждет записка: тебе звонили. Проверяю телефон – он был на беззвучном режиме – и в самом деле: пять пропущенных, три голосовых. Сбрасываю обувь и ставлю на стол коробку с пончиками.
– Мам, я пончики принесла! – Захожу в ее комнату и открываю дверь на маленькую щелочку. – Пончики, – шепотом повторяю я.
Она сидит на кровати по-турецки; на коленях миска с хлопьями.
– Мне сказали, ты сегодня в школу не ходила. – Она похлопывает по кровати рядом с собой, но я остаюсь на пороге.
– Кто сказал? – Пытаюсь понять, смогу ли убедительно соврать. Я думала, что никто не станет сегодня проверять посещаемость, учитывая случившееся.
– Миссис Бигин. Родителям всегда звонят, когда дети в школу не приходят. – Она снова похлопывает по одеялу. – Сегодня было собрание. Посвященное той девочке.
Я медленно иду к ней по ковру.
– У нее есть имя. – Я присаживаюсь на самый край кровати. Старый матрас проседает подо мной.
– Люси. – Мама подносит ложку к губам.
– Да.
– Тебе оставили сообщение на автоответчике. Какой-то Генри. – Генри – среднее имя Роба. – Сказал, это срочно.
– Не знаю никакого Генри.
– Он назвал твое имя, Джейн.
– Может, он имел в виду другую Джейн.
Мама смотрит на меня, как умеет только она: будто у меня на лбу все мысли написаны и она их читает.
– А еще я с твоим папой говорила. Он просил перед тобой извиниться.
Я вытираю об одеяло вспотевшие ладони.
– За что?
Она поднимает руку и проводит по моим волосам, распутывая колтуны. Один раз резко дергает, и я боюсь, как бы она не сняла с меня скальп вместе с волосами.
– Он не сказал.
– Давай миску. – Я протягиваю руку, хотя в миске еще остались хлопья. Она отдает ее мне; я встаю, иду к двери и чувствую на себе ее взгляд. Я так быстро захлопываю дверь, что из миски выплескивается молоко и проливается мне на носок. Вытираю его о ковер в коридоре. В гостиной вижу, что натерла ногу до пузырей. Касаюсь пальцем прозрачной жидкости из пузыря и думаю, что сказал бы отец, если бы узнал о Робе. Наверно, ничего. Это его единственное достоинство. Он никогда не лез в мои личные дела. А может, просто боится лезть, чтобы не дай бог ничего не выяснить.
– Что там? – кричит мама из комнаты. За окном воют сирены. Я раздвигаю шторы над диваном и вижу скорую, остановившуюся у соседского дома. Соседка стоит на боковой лестнице в коротком розовом платье; его подол развевает ветер, одной рукой она придерживает огромный живот, другой держится за поясницу. Она шагает вперед, и я вижу, что платье сзади мокрое и прилипло к ногам. Воды отошли.