– Это от нерьвов, – объясняет она. – Шутка ли сказать – человека убить!
Снова хихикает, словно ее щекочут, и, низко наклонившись к нему, шепчет доверчиво:
– А я сейчас хоть до утра и все мало, вот как ты меня раскочегарил, я теперь всех моложе стала. Вот бы мне сейчас в казарму, чтоб взвод молодых, вот как этот несчастненький, в очередь встали, и я бы каждому с такой радостью, а уж мне бы они хором такое удовольствие, после которого и умирать можно.
Начальник конвоя приподнимается и спрашивает страшным голосом:
– А к зэкам, в трюм, не хочешь, курва?
И без размаха, толчком, бьет ненавистное лицо.
Верка проснулась, хотела крикнуть, но сильные руки зажали ей рот. Потом что-то затянулось у нее на шее, а в глаза ударил нестерпимо яркий свет, и она услышала свой истошный крик:
– Солдатик! Я иду к тебе!
К утру караван спустился на 100 километров и встал на рейде большой пристани в районном городке, напротив разрушенной колокольни и ряжей когда-то, еще до революции, возведенных, а теперь обсохших причалов.
С баржи приплыл на веслах шкипер и сообщил капитану страшные новости: убит конвоир, изнасиловавший его падчерицу, а сама девчонка ночью повесилась, оставив записку: «Не могу больше терпеть».
На катере прибыли оперуполномоченный, судмедэксперт, следователь и милицейский капитан. Катер забрал капитана и Диму и отправился к барже-тюрьме. По пути высадили следователя на лихтере.
Очередь до Димы дошла только к обеду, и он все это время просидел на решетчатом диванчике на палубе катера, наблюдая то за тоскливой суетой на барже-тюрьме, то за обычными, но кажущимися сейчас такими необыкновенно далекими делами районного городка: возят воду на лошадях; женщины спускаются к реке с тазами в руках и вальками; по бревнам плота бегают ребятишки, прыгают в воду; у пивной бочки собираются мужики.
Допрашивали Диму в каюте шкипера.
– Так что вас, – оперуполномоченный заглядывает в ранее сделанные записи, – Дмитрий Юрьевич, заставило прыгнуть?
– А у меня на все такая реакция. Вы знаете, в автобус старушка входит, она еще на ступеньках, а я уже с места вскочил, ну просто машинально.
Оперуполномоченный молчит. Конечно, можно закрутить, запутать, сбить с толку, надавить, но это все там, на своей территории. Здесь судно, он среди речников. Не любил оперуполномоченный речников, но немножко завидовал им и даже втайне побаивался. Под боком был большой затон, несколько тысяч башковитых (попробуй без башки водить караваны на север!) мужиков, которые не подсиживали друг друга, не кляузничали и не писали доносов; план по их поселку, как ни старался оперуполномоченный, никак не выполнялся, приходилось покрывать леспромхозовским, райпищеторговским да колхозным контингентом. И еще мечтал оперуполномоченный выйти на пенсию и переселиться в речной поселок, где и водопровод есть, и дома с центральным отоплением. Так что заводить врагов ему там совсем не хотелось.
В дверь постучали, но не вошли. Оперуполномоченный встал и вышел из каюты. Вернулся он не скоро, что-то пряча в кармане кителя.
– Так о чем вы говорили с гражданином Покровским?
– Я… Я не знаю Покровского…
– Андрей Николаевич Покровский – это ваш друг, с которым вы отделились от общей массы рыбацкого коллектива, вели антисоветские разговоры, что зафиксировано бдительными гражданами.
– И кто же эти граждане?
– Здесь вопросы задаю я. Так о чем вели разговоры?
Дима вдруг явственно вспоминает чью-то смутную фигуру, возникшую у щитов во время их полночного разговора.
– О жизни, да мало ли о чем.
– Говорите, говорите. Ведь вы, наверное, будете утверждать, что в ваших разговорах не было ничего предосудительного. Так?
– Так!
– Так расскажите! Чтобы не было недоразумений между нами! Докажите, что это вовсе не антисоветские, как полагают некоторые, разговоры!
– Понимаете, нам было очень интересно разговаривать. Мы не на все вещи смотрим одинаково.
– Какую же позицию занимали лично вы, Дмитрий Юрьевич?
– Моя позиция – это позиция честного советского человека! Я полностью поддерживаю нашу политику – внутреннюю и внешнюю.
– Хорошо, хорошо! – оживился уполномоченный. – Продолжайте!
– Все, – сказал Дима.
– А Покровский, стало быть, возражал и высказывал противоположную точку зрения, то есть антисоветскую?
– Понимаете, это был не политический спор, а…
Дима замолчал, подыскивая нужное слово.
– Научный, – подсказывает уполномоченный.
– Даже не научный, а скорее – мировоззренческий.
– Так и запишем, – обрадовался уполномоченный, – у вас разные мировоззрения: у одного – правильное советское, у другого – враждебное антисоветское…
– Да вы не поняли! Покровский тоже за советскую власть, только…
– Так, так! – поощряет уполномоченный.
– Он знает много такого, чего я не знаю! Он говорит о вещах, которых я не видел, – во всяком случае, в таком свете. Мне кажется, что таким должен быть настоящий советский человек: мыслящий не прописными истинами, а пытающийся самостоятельно докопаться до правды, а если понадобится, защищать ее в борьбе с врагами! В разговорах с Андреем я увидел себя маменькиным сынком, который еще не знает настоящей жизни.
– Так-то оно так, но как вы, советский человек, отслуживший в Советской армии, ведете откровенные разговоры с лицом, занимающим антигосударственную позицию, ведущим провокационную деятельность!
– Неправда! Андрей – не провокатор!
– Как же не провокатор? Его цель – растлить вашу молодую душу, посеять в ней сомнения в самом святом, в самом главном – в линии партии, в нашем движении к коммунизму!
– И про это вы знаете?
– Мы знаем все, – многозначительно говорит оперуполномоченный и вдруг, по наитию, добавляет: – Нам об этом сам Покровский рассказал.
– Андрей? Сам? Когда?
– Вы же понимаете, что мы занимаемся не только вами. Да, он признался во всем, испугавшись, что иначе кара ему будет очень жестокой.
– Покажите мне его заявление!
– Юноша! Заявление пишут в отделе кадров! Мы не обязаны ничего вам показывать. У вас будет очная ставка, об этом мы позаботимся.
– Разве я задержан?
– Это будет зависеть только от вас. Вы готовы оказать нам помощь?
– Разумеется.
– Я не сомневался в вас, юноша.
– Покровский, вы зря запираетесь! Ваш сообщник признался, что вы вели антисоветскую пропаганду!
– У меня нет никакого сообщника.
– Полчаса назад Дмитрий Смирнов рассказал нам, какие вы с ним вели разговоры.
Андрей пожимает плечами.
– Да, мы разговаривали, я не отрицаю. Он очень чистый и, к сожалению, во многом неискушенный человек.
– Да, он чистый, не в пример вам, и он прямо признал, что вы склоняли его к антисоветской деятельности.
– Этого не может быть, потому что я не склонял, а Дима не тот человек, который врет.
– Значит, все, что он сказал, это правда?
Андрей растерянно молчит.
– Отвечайте, Покровский!
– Все, что он говорил по доброй воле, – правда, – говорит Андрей после минутного колебания.
– Чудесненько! Слова «Коммунизм – это не светлое будущее, а светлое прошлое» принадлежат вам?
Видно, что Андрей сник, подавлен.
– Да, – произносит он. – Я говорил это.
Трупы завернули в брезент и отнесли на катер. Шкиперша в черном платке, повязанном так, чтобы не был виден огромный синяк, сопровождает тело дочери, ей предстоит вызволить его из морга и похоронить.
Катер отошел, и начальник конвоя погрузился в привычный лагерный распорядок. Все прошло великолепно, к тому же вчерашний утопленник попался на осетровый самолов.
Начальник конвоя не слышит, как шепчет ему в спину шкипер, вдруг за эти сутки обмякший, словно проткнутый мячик:
– Фашист! Настоящий фашист!
Перед уполномоченным сидит Дворкин. Правда, стул придвинут к столу, да и происходит все это в дворкинской каюте, так что тут не допрос, а просто беседа.
– Ну и натворили вы делов! Побег заключенного! Изнасилование! Убийство! Самоубийство! Провокационные разговоры!
– Про разговоры – это дохлый номер, – машет рукой Дворкин, – я этих ребят знаю, хорошие парни. Я за них ручаюсь.
– Да знаешь ли ты, хрен моржовый, что сейчас нельзя ни за кого ручаться. Я сам за себя поручиться не могу, а ты за первых встречных, один из которых вел явную антисоветскую пропаганду.
– А у вас все – антисоветская пропаганда! Скажи, что хлеб на прилавке несвежий, – вот и пропаганда!
– Ну, кум, ты у меня смотри! Доболтаешься! Укоротят тебе язык ровно на четвертак!
– А что я, – моргает Дворкин белесыми ресницами, – пошутить нельзя?
– Вы, речники, смотрю, зажрались! Живете на всем готовом, не знаете трудностей в стране! А какое сейчас международное положение!
– Да ты что, кум, – искренне удивляется Дворкин, – политграмоту мне читать будешь?
Опер солидно откашливается.
– Не буду. Ты человек ответственный. Вон у тебя какая важная задача. Но помни: мы все видим, все твои действия отслеживаем. Потеряешь бдительность – я тебя не спасу, хоть ты мне и кум.
– Я бдительность усилю, – обещает Дворкин, а про себя думает, что не смог Кузьма на него ничего наклепать, очень аккуратно Дворкин вел себя, а вот ребят, курвец, заложил.
– Вот-вот. Контру эту мы сейчас брать не будем, зачем портить аппетит перед таким роскошным обедом. – Опер расхохотался, считая шутку весьма удачной. – Что наши возможности по сравнению с теми, что там, на месте! А твоя задача: бдить. Не спускать с него глаз!
– С Димки, что ли?
– С Покровского! Головой за него ответишь! А Смирнова я капитану верну. На крючок посажу того и другого. В Дудинке обоих встретят. Они все там друг про друга и расскажут.
И снова хихикает. Потом встает, говорит словно нехотя:
– Давай, что ли, что там у тебя?