Дворкин вскакивает, тащит из угла сверток с рыбой:
– Привет куме!
Оперуполномоченный важно кивает.
В печальной суматохе напрочь забыли про кочегара Павла. Когда же Дворкин с Кузьмой наконец открыли шакшу, то увидели его мирно дрыхнувшим на голых досках.
От шума и света он проснулся, потянулся, зевнул:
– Эх, щас бы кваску!
– Говна тебе на лопате! – загремел Дворкин. – А ну, вылазь!
– Ты че, шкипер? Перегрелся, че ли?
Его встрепанная голова показалась над палубой. Дворкин схватил его за чуб, заставил чаще перебирать ногами по лестнице.
– Я те дам – перегрелся! Ты за что вчера за Кузьмой с ножом гонялся?
– За каким Кузьмой? С каким ножом? Ты че, шкипер?
– Не помнишь?
– Не-а.
– Ну и хрен с тобой! Заявление есть, свидетели есть. Пошли в милицию!
До Павла наконец дошло. Но это его не испугало, а обескуражило:
– Че, правда, с ножом? – Повернулся к Кузьме. – За тобой, че ли?
Кузьма скромно, с горьким достоинством улыбнулся, только что не поклонился. А Дворкину вдруг стало жаль парня. Никакой он не урка и не блатной, так, игру себе придумал.
– Не умеешь пить – не пей! – заорал он, заводя себя своим же криком. – Быстренько в трюм загремишь!
И он кивнул в сторону баржи-тюрьмы, на что Павел ответил ровным голосом, без всякого вызова:
– А нам без разницы.
– Это ты здесь так говоришь, а там сразу почувствуешь разницу-дразницу! В общем, оставляю до первой стопки. Увижу пьяным – не в шакшу, а на лодку и на берег, на съедение к комарам.
Кузьма согласно кивнул. Он, видимо, тоже не держал зла, а оставаться в машинном отделении без кочегара ему не улыбалось.
Лихтер подвели к берегу, и началась загрузка еще нескольких бригад рыбаков с лодками, бочками, сетямя и неводами. На палубе было уже не развернуться, и хорошо что Дворкин отпустил Марусю на целый день в город. Она сходила в кино и в музей. И кинотеатр и музей поразили ее своим великолепием. Потом она пила морс и ела мороженое, которое выдавливалось из широкой трубочки специальным поршнем. Сидела на лавочке на берегу и смотрела на рейд. Несколько раз ей показалось, что она увидела Диму на борту «Иосифа Сталина».
Напротив формировался большой караван. Сверху приходили составы из одной-двух барж, и рейдовый пароход-колесник навешивал их на буксир однотипного с «Иосифом Сталиным» красивого парохода «Клим Ворошилов» с такой же толстой, мощной задымленной трубой, как бы прикрытой сверху перевернутой тарелкой. Между берегом и баржами курсировали лодки с разноцветными веслами. В основном в лодках приезжали мужчины в форме и кирзовых сапогах, спешащие в контору и в плавлавку. Лишь на одной лодке среди мужчин оказалась девушка в кубанке. Маруся критически осмотрела ее наряд, когда та поднималась в гору в оживленной компании: платье с поясом, туфельки, носочки. Сама Маруся была все в том же платье в горошек, но после вольных шаровар и настоящей матросской тельняшки она чувствовала себя в нем скованно, как если бы надела свою школьную курточку с белым пришивным воротничком.
Вечером Маруся увидела вдруг девушку в кубанке у себя на лихтере. К кому уж она пробиралась средь бочек и щитов в своих туфельках и носочках, неизвестно.
Всю ночь Маруся пробыла на вахте вместе с Кузьмой. Он разрывался между палубой и машиной, а она то сидела у окна в темной рубке, то выходила на мостик. На рассвете, когда потянулись на берег первые водовозки, ее сменил Дворкин. Идя в свою каюту, Маруся увидела стройную фигурку, проскользнувшую в каюту Павла со стороны гальюна.
В рейс вышли вечером. Перед этим рейдовый пароход подошел к барже-тюрьме и откачал воду. Об использовании качалок-насосов теперь не могло быть и речи, и это еще более подкосило шкипера. Он словно усох, сжался, стал ниже ростом. Мальчик Гриня ходил за ним по пятам, они представляли собой достойную пару: потерянные, потерявшие, одинокие.
А река здесь стала совсем другой, широкой, с равнинным западным берегом, покрытым лесом и травой, а в приречной полосе поросшим кустарником, и высоким, яристым правым, восточным. Богаты эти места, где соединяется сибирская средняя полоса с Сибирским Севером, рыбой, зверем и дичью, ягодой и грибами, здесь вызревают огурцы и картошка, есть место и для выпаса скота и для покосов. Кабы не комары да мошка, живи не хочу.
Живут здесь и староверческие семьи, и переселенцы голодных лет, и ссыльные, и аборигены: сибирские татары, остяки, кеты. И названия сел потому самые разнообразные: Городище, Плотбище, Комса, Бахта, Мирное, Лебедь… И выплывают рыбаки да охотники на лодках каравану навстречу, ловко причаливают к пароходу и к лихтеру, продают и обменивают на что-нибудь ценное для своей таежной жизни осетра, шкурки, сохатину.
Баржу-тюрьму здесь знают и обходят ее по дуге.
– Не приболели, Елена Ивановна?
– Жарко, Петр Николаевич! Вечер, а все прохлады нету.
– В жару, Елена Ивановна, только банька помогает.
– Кто о чем, а вшивый про баню… А может, правда, попарить старые косточки?
– Хо-хо, Елена Ивановна! Да вашим старым косточкам комсомолки позавидуют!
– Еще скажи: пионерки… Врешь ведь, старый кобель, а все равно приятно. Баня-то когда будет готова?
– А у меня она, Елена Ивановна, круглые сутки в полной готовности!
– Это ты про какую баню толкуешь?
– Про всякую! И про перед, и про после! У меня пару на всех хватит!
– Ну, проводи, коли так. Да покажи, как твой пар включать-выключать. А то, помнится, угорела я у тебя.
– Помнишь, Елена Ивановна? Не забыла, значит?
– Как не помнить, Петр Николаевич? Как ты меня тогда, такую толстую, на руки поднял?
– Как говорится, своя ноша не тянет!
– Ох, и хитрован! Да только меня все равно не перехитришь. Если б я сама не захотела, ты бы ко мне и к мертвой не подошел, не то что к угоревшей.
– Значит, захотела?
– А че ж я, не баба, что ли?! А твою хитрость я раскусила. Не сразу, правда, но поняла, что ты включил побольше пару да и стал наблюдать в окошечко. Наблюдал ведь, старый блядун?
– У меня, Елена Ивановна, правило: за трусы тебя поймают, а ты все равно тверди: «не было, не было, не было!»
– Эх ты! А мне, может, приятно было бы, если б сознался!
Ночь, светлая, с половинкой луны, не принесла прохлады. Дима мечется без сна на кожаном диванчике, с которого соскользнула простыня. Он с тоской вспоминает свое спальное место на лихтере, под звездами, где утром можно было увидеть Марусю, а перед сном поговорить с Андреем.
Дима вспоминает их последний разговор.
– Жизнь – это поток, вроде вот этой воды, которая несет нас с тобой. Что ты можешь один против нее? Потому-то жизнь каждого человека – это трагедия. Ты понимаешь, что ничего не можешь, но и плыть, как щепка, тебе противно. И потому каждый человек – изначально преступник. Каждый кого-нибудь да убивает. Большинство предпочитает убивать себя – ради родины, общества, семьи, детей, покоя, славы, благополучия, власти, денег, женщин, уважения близких… Другие, чтобы сохранить себя, вынуждены убивать других. И середины – нет, середина была когда-то далеко-далеко, когда человек еще не отделился от рода, не знал своего я…
– В будущем, – Дима уже не говорит «при коммунизме», – как раз и придут люди к этой середине! И не будет ни войн, ни преступников!
– Возможно, возможно… Только идите, пожалуйста, без меня.
Дима садится на диване, потом встает, наливает из графина воды, но она теплая и невкусная.
Словно вспомнив что-то, он в одних трусах выходит в ровно освещенный коридор, идет, держась за поручни, читает таблички на каютах.
Докторша открывает дверь на его стук почти мгновенно, словно она стояла и ждала его.
– Заснуть, – бормочет Дима, – не могу. Дайте что-нибудь.
– Сейчас, мой хороший, – поет докторша, поворачивая ключ в двери. – Пойдемте ко мне, здесь лампочка перегорела. Там у меня все есть, вы у меня так хорошо уснете!
Дворкин спит, умаявшись после дневных и ночных трудов, возвышаясь на кровати огромной грудой. За ней даже крупная фигура бригадирши не сразу различима. Но вот, убедившись, что с Дворкина больше нет толку, она перелезает через него, встает, медленно одевается при свете луны.
У нее большое тело, но не бесформенное и тучное, а крепкое, пропорциональное, с длинными ногами и прямыми плечами, высокой мощной грудью, и таким крутым изгибом спины в пояснице, что на него можно поставить ведерко воды. И лицо ее в темноте кажется молодым, красивым, мягким и чуточку грустным.
– Я знала, что ты придешь. Я так ждала тебя, я за тебя так много заплатила! – шепчет докторша, и дождь волос проливается на него, и он узнает их запах: так пахли в далеком детстве волосы тети Зины, в которую он был влюблен и поклялся быть верным ей всю жизнь.
Маруся встает поздно, наскоро собирается и выбегает на палубу. До двенадцати ей надо убрать помещения и приготовить обед.
Караван проходит мимо большого села, вдоль которого тянется тополиная роща.
Помощник Дворкина возится у лодки с мотором.
– Что, Кузьма, на берег поедем?
Кузьма молчит.
– Меня возьмете?
Кузьма только загадочно улыбается.
– Дядя Петя, – кричит Маруся, задрав голову, – что ли на берег поедем?
Но и рубка безмолвствует. Приходится Марусе подниматься наверх. И тут ее ждет сюрприз: в рубке, кроме Дворкина, кочегар Павел и девушка в кубанке.
– Я б…дство на судне не позволю разводить! – гремит Дворкин.
– Шкипер, – усмехается Павел, – ты же сам-то нормальный мужик! Какое б…дство?
– Да ты знаешь, что она все караваны прошла, шалашовка эта?
Девушка в кубанке дергает плечом, выставляет вперед грудь:
– А ты меня за ноги не держал!